Мы сидели на веранде, чай уже остыл, на блюдце прилипла засохшая капля варенья из чёрной смородины. Пахло мокрыми досками, яблоками из старого сада и дымком от соседской печки. Синица где‑то наверху возилась в скворечнике, а я думала, что вот оно — спокойствие. Наше. Деревянное, тихое.
Сергей отодвинул чашку так, будто она ему мешала жить.
— Мам, давай без вступлений, — сказал он, глядя куда‑то поверх моей головы. — Мы решили продать свою дачу, потому что вы нас с Леной достали, — высказал сыночек, как будто объявление прочитал.
У меня в ушах зашумело. Я ещё машинально поправила клеёнку с вишнями на столе, пригладила складку. Слово «свою» ударило сильнее, чем всё остальное. Свою. Как будто это не мы с отцом эту землю копали, не мы вагон досок перетаскали, не я ночами сидела у керосиновой лампы, штопая его рубашки, когда он ещё в школе ходил.
— Как это… свою? — спрашиваю тихо, будто боюсь спугнуть ответ. Голос чужой, сиплый.
Из дома вышла Лена, моя невестка. Нежный запах её дорогих духов перебил наш простой аромат чая с мятой и влажной земли. Она всегда выглядела так, будто сошла с обложки журнала: волосы уложены, ногти блестят, улыбка отрепетирована.
— Мама, ну что вы, — Лена присела рядом, положила мне руку на плечо. Ладонь холодная, как у врача перед осмотром. — Ну, юридически ведь дача уже оформлена на нас. Вы сами настояли, чтобы всё переписать на Серёжу. Чтобы нам легче было.
Я вспомнила тот день. Сергей вечером приехал, по‑быстрому поужинал, расхвалил мою запеканку, а потом, почти между делом, достал бумаги. Мол, так надо, так проще, меньше хлопот. Я тогда даже очки не надела, подписала, торопясь успеть вытащить пирог из духовки. Он меня расцеловал, сказал: «Спасибо, мам, ты у меня самая разумная». Я целую ночь потом гордилась, что не держусь за старое, даю молодым дорогу.
— Мы же ничего плохого не хотим, — продолжил Сергей, по‑деловому складывая ладони. — Мы решили купить квартиру побольше, нам нужны деньги. Тут всё равно работы много, вам тяжело. Вы же сами жаловались.
Я действительно жаловалась. На спину, на колени, на то, что лестница на чердак скрипит, а крыша протекает. Но это была своя боль, родная. Как занозы от наших же досок.
— Так вы нас… — я запнулась, — вы нас куда?
— Мам, ну что вы начинаете, — Лена чуть сильнее сжала моё плечо. — Конечно, мы вам поможем. Можно же комнату снять поближе к нам. Или в деревне домик поменьше. Не преувеличивайте, вы же разумный человек.
За словом «поможем» послышался звонкий треск: это на кухне в раковине лопнула от перепада воды старая тарелка. Я вздрогнула. Как будто сама раскололась.
Сергей поднялся, прошёлся по веранде. Половицы под его шагами глухо откликнулись, узнавая своего хозяина и не узнавая его одновременно.
— Поймите, мам, — он говорил усталым тоном человека, который давно всё решил и теперь лишь отбывает обязанность. — Нам с Леной здесь тяжело. Вы всё время то звоните, то приезжаете без предупреждения, спрашиваете, когда внуки… Нам нужна своя жизнь. А дача — это капитал. Нельзя, чтобы он пропадал.
Капитал. Я посмотрела на облупленную скамейку, которую мы с отцом красили каждую весну. На груше, накренившейся к забору, на которой Сергей когда‑то висел вниз головой, пока я кричала с веранды, чтобы он слез. На подоконник, где до сих пор стояла его школьная фотография, выгоревшая от солнца.
— А наши вещи? — выговорила я. — Память вся?
Лена улыбнулась так, словно объясняла глупому ребёнку простую истину.
— Ну что вы, мама, память с вами. Остальное — старьё. Мы сделаем хорошие снимки, всё сохранится. А вещи… Не цепляйтесь за прошлое.
Я почувствовала, как от этих слов у меня внутри что‑то тихо, почти незаметно, умерло. Даже не хлопнуло дверью — просто погасло, как лампочка, которую выключили в соседней комнате.
С улицы донёсся свист электрички, протяжный, как вздох. Запах воздуха изменился: потянуло прохладой, сыростью, начавшимся вечером. Я вдруг ясно поняла: для них наша дача — просто удачная возможность. Для меня — вся жизнь.
Сергей посмотрел на часы, торопливо сказал:
— Риелтор приедет через неделю, надо навести тут порядок, убрать лишнее. Я потом заеду, помогу. Не обижайся, ладно?
Он наклонился, неловко коснулся губами моего виска. От него пахло дорогим одеколоном и чем‑то чужим, городским. Не моим мальчиком, который раньше приносил с улицы запах дыма и мокрой травы.
Машина за воротами мягко урчала, потом звук отдалился и растворился. Я осталась на веранде одна. Чай совсем остыл, на поверхности выступила тонкая плёнка. Синица в скворечнике вдруг затихла.
Я встала, прошлась по дому. Провела ладонью по стене, где когда‑то рисовала рост Серёжи: маленькие полоски карандашом, подписи неровными буквами. Потрогала шершавый подоконник, к которому прилипла смола от старых рам. На кухне пахло луком, засушенной укропной зеленью и чем‑то ещё — нашим прошлым.
«Мы решили продать свою дачу…» — звучало в голове, как приговор. А я всё думала, что это мы с отцом когда‑то решили построить здесь жизнь. Оказалось, жизнь можно оформить на другого человека одним росчерком ручки. И он потом решит, что с ней делать.
Я села на ту самую скамейку, где когда‑то качала Серёжу на руках. Дерево подо мной чуть скрипнуло, но выдержало. В отличие от моего сердца.