Когда я сказал: «Пап, в этот раз денег не будет», кухня будто стала меньше. Воздух затянуло запахом пережаренного лука и дешёвого подсолнечного масла, от которого першит в горле. Холодильник у стены гудел басом, как старый автобус, и к этому гулу примешался другой.
«Что значит, денег нет? Как же мы будем расплачиваться по долгам? Мы на тебя рассчитывали», — прогудел папа тем же низким, вибрирующим голосом.
Он сидел за столом в своей растянутой майке, но держался так, будто на нём костюм. Ровная спина, скрещённые пальцы, тяжёлый взгляд поверх немытой кружки. На столе остывала картошка в сковороде, масло застыло мутной коркой. Мама молча перебирала вилки, словно искала среди них ответ.
Я облокотился на дверной косяк, чувствуя под ладонью облупившуюся краску. Пахло не только жареным луком — ещё и подсохшим стиральным порошком из ванной, старыми газетами из коридора, мамиными духами, которые давно выдохлись, но она продолжала ими брызгаться перед каждой новой съёмкой.
Съёмкой. Нашей семейной витриной.
С детства меня учили улыбаться в камеру. «Скажи, сынок, как ты нас любишь. Расскажи, какая у тебя замечательная семья». Меня сажали за тот же кухонный стол, только тогда скатерть была новая, купленная специально, «чтобы красиво смотрелось». Мама пекла пирог — не потому, что праздник, а потому что люди должны были поверить: вот она, идеальная семья. Смех, шутки, чистая кружка без сколов, новый чайник на переднем плане.
За кадром мы ели вчерашние макароны из старой кастрюли.
Когда наши записи стали приносить деньги, я радовался, как ребёнок. Я и был ребёнком. Мне казалось, что теперь папа сможет работать меньше, мама перестанет уставать, и по вечерам мы будем просто разговаривать, а не репетировать улыбки. Я верил каждому их слову: «Мы всё откладываем для тебя, на твоё будущее, учёбу, жильё».
Потом я вырос и попросил показать, сколько удалось отложить.
Папа отмахнулся: «Ты ещё не разбираешься, это всё в деле крутится». Мама опустила глаза, как сейчас, перебирая вилки.
Постепенно всплыли подробности. Оказалось, что «для меня» купили новый диван в зал, чтобы он хорошо смотрелся на записи. «Для меня» сделали ремонт в коридоре, чтобы зрители не видели облезлые обои. «Для меня» мама взяла дорогой телефон — «иначе картинка будет плохой». А когда этих денег стало не хватать, родители начали занимать у родственников и знакомых, прикрываясь моим именем: «У него всё идёт в гору, скоро отдаст».
Я узнал об этом последним. На дне рождения двоюродной сестры ко мне подошла её отец и, нервно усмехаясь, сказал: «Ну, надеемся на тебя. Твой папа уверял, что ты скоро закроешь всё, что они у нас заняли». Я вертел в руке пластмассовую ложку, а у меня в ушах звенело: «мы заняли… на тебя рассчитываем…»
Теперь вот я стоял на нашей кухне и говорил, что в этом месяце денег не будет. Сайт, через который шли выплаты за наши записи, изменил правила, ролики перестали попадать наверх. Заказчики отложили рекламу, обещали «позже», а позже у нас дома обычно не наступало.
«Ты не мог постараться? — голос папы становился всё глуше, как рычание подземного поезда. — Все семьи как семьи, дети помогают родителям. А ты что? Нам уже стыдно в глаза людям смотреть. Как мы им скажем, что ты нас подвёл?»
«Может, скажете им, что это вы меня подвели?» — хотел я ответить, но язык прилип к нёбу. Я смотрел на мамины руки: красные от постоянно мокрой тряпки, от бесконечных уборок «к съемке». На её ногти без лака. На отцовскую шею с цепочкой, которую он купил себе «для образа», чтобы выглядеть солиднее в кадре.
За лоском наших записей всегда стоял этот стол с облупившейся кромкой, эта сковорода, в которой картошка остывает быстрее, чем мы успеваем помириться. Только зрители слышали наш смех, а я теперь слышал ещё и звон чужих ожиданий, как гулкий колокол над крышей.
«Пап, — наконец выдавил я, — я не обязан всю жизнь быть кошельком. Я ваш сын, а не заработок».
Он смотрел на меня долго, молча. Где-то в комнате тикали часы, на лестничной площадке скрипнули чьи-то шаги, за стеной кто‑то чихнул. Обычный дом, обычный вечер. Только в этом обычном вечере раскололось что‑то главное.
«Поздно ты это решил понять, — тихо сказал он. — Мы уже всем пообещали».
В его голосе я услышал не только обиду, но и странную пустоту, будто он и правда не знал, кем я могу быть, если не тем самым мальчиком с вечной улыбкой в камеру и деньгами в конверте к концу месяца.
Ночью я долго лежал, глядя в потолок. От окна тянуло холодом, пахло сырым подвалом и чьим‑то ужином с нижних этажей. В коридоре поскрипывали доски под тяжёлой папиной походкой. Потом я услышал, как на кухне щёлкнул выключатель, зашуршали чайные пакетики. Мама, как всегда, будет пить свой остывший чай и шептать в темноте: «Мы ведь всё делали ради тебя».
Только я уже знал: ради меня делается то, о чём меня хотя бы спрашивают. Всё остальное — ради блеска на экране и чужих восхищённых слов. А между этим блеском и нашей кухней пролегла такая трещина, что никакая съёмка её не закроет.