В сентябре 1942 года девушки из бригады противовоздушной обороны собирали капусту на Исаакиевской площади. Стройные ряды кочанов росли прямо напротив Исаакиевского собора — там, где до войны был сквер. За спинами работниц стояло здание с заколоченными окнами. Внутри этого здания хранились тонны риса, пшеницы, кукурузы, миндаля, арахиса — почти 200 000 образцов съедобных семян. И там же, внутри, умирали от голода люди, которые эти семена охраняли.
Это был Всесоюзный институт растениеводства — ВИР. Крупнейший в мире банк семян, созданный человеком, который в тот момент сам умирал от голода. Только не в Ленинграде, а в тюрьме Саратова, в 900 километрах к юго-востоку. Его звали Николай Иванович Вавилов.
Охотник за растениями
Вавилов не был кабинетным учёным. Он прошёл пешком и на караванах тысячи километров по пяти континентам, собирая семена культурных растений и их диких предков. В 1924 году в Афганистане он пробирался через Кафиристан — территорию, которую не посещал ни один европейский исследователь. За эту экспедицию Географическое общество присудило ему золотую медаль имени Пржевальского — высшую награду для путешественника.
В 1927 году в Эфиопии Вавилов переправлялся через Нил, отгоняя крокодилов выстрелами в воду. Ночами в палатку забирались скорпионы, привлечённые светом фонаря. Вавилов оставлял узкую полоску света у входа — и незваные гости выстраивались в очередь на выход. Он привёз оттуда образцы фиолетовой пшеницы — твёрдых сортов, которые росли только в эфиопском высокогорье. Многие из этих сортов к концу XX века исчезли на родине, но сохранились в коллекции ВИР.
Всего Вавилов и его сотрудники совершили 180 экспедиций в 65 стран. К 1940 году коллекция насчитывала 250 000 образцов — больше, чем в любом другом хранилище мира. Но главным было не количество. Вавилов искал не просто семена — он искал закономерности. И нашёл.
Он установил, что культурные растения происходят не откуда попало, а из конкретных географических центров — горных районов, где древние цивилизации впервые начали земледелие. Семь таких центров: от Эфиопии до Мексики, от Средиземноморья до Китая. Это открытие изменило селекцию: теперь учёные знали, где искать гены устойчивости к болезням, засухе, холоду. Материал из вавиловских экспедиций напрямую высевался на опытных полях СССР и давал новые сорта.
Костёр, на который он согласился взойти
В 1930-х годах у Вавилова появился враг — Трофим Лысенко, агроном из Одессы, который обещал партии невозможное: новые сорта за два с половиной года вместо десяти, урожаи без генетики, яровизацию без науки. Его обещания нравились Сталину. Классическая генетика, которую представлял Вавилов, была объявлена «буржуазной лженаукой».
В 1939 году Вавилов публично заявил: «Пойдём на костёр, будем гореть, но от убеждений своих не откажемся». Лысенко написал на полях этой цитаты: «Согласен».
6 августа 1940 года Вавилова арестовали в Черновцах, во время экспедиции по Западной Украине. Обвинение — шпионаж и вредительство. Следствие вёл офицер НКВД Александр Хват. Допросов было более 400. Экспертную комиссию, которая дала «научное обоснование» обвинениям, утвердил Лысенко.
9 июля 1941 года, через две недели после начала войны, военная коллегия приговорила Вавилова к расстрелу. Суд занял несколько минут. Позже расстрел заменили на 20 лет лагерей — «ввиду возможности использования на работах оборонного значения». Но использовать его не стали.
В октябре 1941 года, когда немцы подошли к Москве, заключённых московских тюрем эвакуировали. Вавилов оказался в Саратове — городе, где когда-то начиналась его научная карьера. Его жена Елена Ивановна тоже жила в Саратове. В 500 метрах от тюрьмы. Она не знала, что муж — там.
26 января 1943 года Николай Вавилов умер. В акте о смерти написали: «крупозное воспаление лёгких». Но в записи при поступлении в тюремную больницу стоял другой диагноз — дистрофия. Генетик Владимир Эфроимсон, сам прошедший ГУЛАГ, позже скажет: «Он не погиб. Он сдох. Сдох как собака. От пеллагры — болезни запредельного истощения».
Учёный, который хотел накормить человечество, умер от голода.
Те, кто остался
В это же время в Ленинграде его сотрудники делали то, что он их научил: сохраняли семена.
Эвакуировать коллекцию не успели. 30 августа 1941 года поезд с образцами дошёл до станции Мга — и выяснилось, что город занят немцами. Состав вернулся в Ленинград. Около 100 000 образцов остались в здании на Исаакиевской площади.
Их охраняли два десятка человек. Комнаты с коллекциями опечатывались сургучом, входить можно было только комиссией из трёх-четырёх человек. Раз в неделю проверяли состояние жестяных коробок и уходили. Крысы научились сбрасывать коробки со стеллажей и открывать крышки — тогда сотрудники стали связывать коробки по четыре верёвками.
Зимой температура в хранилищах падала до минус 40. Нужно было топить печи, чтобы семена не погибли. Дрова доставали где могли. Дневная норма хлеба — 125 граммов, пополам с отрубями.
В ноябре 1941 года за рабочим столом умер Александр Щукин, хранитель масличных культур. Когда коллеги нашли тело, в его кулаке был зажат пакетик с миндалём. Тем самым миндалём, который он изучал. В январе 1942 года умер Дмитрий Иванов, хранитель риса. В его кабинете стояли тысячи пакетов с зерном — рис, кукуруза, просо, гречиха. Он не тронул ни одного. Умерла от холода Лидия Родина, хранительница овса. Всего за блокаду погибло от 12 до 28 сотрудников ВИР — источники расходятся в цифрах.
Вадим Лехнович, который вместе с женой Ольгой Воскресенской сохранил коллекцию картофеля, позже написал: «Ходить было трудно. Да, невыносимо трудно было вставать, руками-ногами двигать... А не съесть коллекцию — трудно не было. Нисколько! Потому что съесть её было невозможно. Дело всей жизни, дело жизни своих товарищей».
Весной 1942 года выжившие сотрудники ВИР вышли на Исаакиевскую площадь — учить горожан выращивать овощи. Часть семян из коллекции пошла на городские огороды. Лехнович и Воскресенская каждый день ездили на велосипеде за город — высаживать и охранять картофель на полях пригородного совхоза под обстрелами. Собранный урожай сдавали в городские столовые, оставляя себе только образцы для размножения.
К концу блокады коллекция потеряла лишь теплолюбивые культуры — бананы, корицу, инжир. Всё остальное выжило. Две трети семян, которые хранятся в ВИР сегодня, — потомки тех, что сберегли в блокаду.
После
В 1945 году президентом Академии наук СССР избрали Сергея Вавилова — младшего брата Николая, физика, будущего нобелевского лауреата. Его брат к тому моменту два года как был мёртв и всё ещё числился «врагом народа». Сергей Иванович пытался добиться реабилитации — писал Сталину, грозил уйти с поста. Безуспешно.
В январе 1951 года Сергей Вавилов тайно уехал в Саратов. Он искал свидетелей смерти брата, искал его могилу. Не нашёл ничего — Николая похоронили в общей яме на Воскресенском кладбище. Через две недели после возвращения в Москву Сергей Иванович умер от инфаркта. Ему было 59 лет.
Николая Вавилова реабилитировали в 1955 году. Лысенко оставался на плаву до 1965-го.
А коллекция работала. Сорта картофеля, устойчивые к раку, — из материала, собранного Вавиловым в Южной Америке. «Безостая-1» — пшеница, которая к 1970-м годам занимала 18 миллионов гектаров в засушливых странах, — создана на основе образцов из коллекции ВИР. Селекционер Павел Лукьяненко скрестил аргентинские пшеницы из вавиловского фонда с местными сортами. Годовой доход от этого сорта в 30 раз превышал все инвестиции в национальную программу генетических ресурсов.
Сегодня коллекция насчитывает более 320 000 образцов. Эксперты ООН оценивают её стоимость в 8 триллионов долларов — но это условная цифра. Как оценить семена сортов, которых больше нет нигде на планете? В 2012 году учёные ВИР прошли по маршруту вавиловской экспедиции в Эфиопию и обнаружили, что генетическое разнообразие пшеницы в их хранилище выше, чем на современных эфиопских полях. Вавилов собрал то, что его родина уже потеряла.
В 1994 году на здании ВИР появилась мемориальная доска — подарок американских учёных. На ней золотыми буквами: «Учёным института, героически сохранившим мировую коллекцию семян в годы блокады Ленинграда».
Исаакиевская площадь снова стала сквером. Капусту там больше не выращивают. Но за окнами того же здания по-прежнему лежат семена — рис, пшеница, миндаль. Те самые, которые нельзя было съесть.
Люди, которые их охраняли, сделали выбор, который кажется невозможным: умереть от голода рядом с едой. Но для них выбора не было. Они понимали то, чего не понимали те, кто потом называл их героями: некоторые вещи нельзя съесть не потому, что это запрещено, а потому, что тогда от тебя ничего не останется. Ни семян, ни смысла.