Я всегда возвращалась из поездок заранее, на день раньше. Глупая привычка — хотелось делать сюрпризы. Казалось, открою дверь, а там он, мой муж, с улыбкой, с горячим ужином, с глупыми шутками про чемоданы.
В тот день в подъезде уже гулко отдавалась музыка, низкие будто удары сердца. Я, как всегда, подумала на соседей снизу. Но чем ближе подходила к своей двери, тем отчётливее понимала: гремит у меня. У меня, в моей тихой, аккуратной квартире, где я даже шаги старалась делать мягче, чтобы не тревожить порядок.
Ключ застрял в замке, пальцы дрожали. Сквозь щель к носу ударил тяжёлый запах жареного мяса, сладкой газированной воды, чужих духов и ещё чего-то приторного, липкого. Моя квартира пахла не мной.
Я толкнула дверь, и она поддалась почти без звука. Первое, что увидела, — груда чужой обуви. Кроссовки, туфли, какие-то блестящие босоножки, растоптанные, грязные. На моём коврике, который я выбивала каждую субботу, теперь чернели следы. Куртки и курточки валялись на тумбе, одна вообще съехала на пол, перекрыв мой домашний плед, который я специально держала у входа, чтобы было по-домашнему.
Из комнаты бил свет гирлянды, которой я украшала окно на прошлый новый год. Она должна была лежать в коробке в кладовке. Теперь разноцветные огоньки мигали в полумраке, выхватывая из темноты обрывки лиц, силуэты, блеск тарелок. Звук музыки мешался с громким смехом, чьими-то возгласами, визгом.
Я почему-то сначала сняла ботинки, по привычке. Ноги коснулись прохладного пола, и я почувствовала что-то липкое под пяткой. Сглотнула, сделала два шага вглубь.
Гостиная была не узнать. На моём столе, где я раскладывала документы и аккуратно гладила скатерть, теперь стояли одноразовые тарелки, пластиковые стаканчики, крошки, объедки. Кто-то положил тарелку прямо на мою любимую стеклянную вазу, подаренную мамой. На диване — куча подушек вперемешку с чьими-то сумками и куртками. Пол был в пятнах, блестел от разлитого сладкого напитка. На моём белом ковре виднелось тёмное пятно, похожее на размазанную ягоду.
И посреди всей этой карикатуры на жизнь стоял он. Саша. В расстёгнутой рубашке, с растрёпанными волосами, смеялся, склонившись к девушке, которая… которая была в моём шёлковом халате. В том самом, который он мне подарил на годовщину, шутя, что он «слишком красивый, чтобы носить его одной».
Она сидела на подлокотнике кресла, полу халата небрежно разошлись, открывая гладкие ноги. На шее — мои бусины. Я узнала застёжку. Она смеялась так громко, что перекрикивала музыку, слегка толкала его плечом, а он, привычно, положил ей руку на талию. Точно так же, как когда-то держал меня на нашей первой прогулке.
— Что вы... — голос сорвался, сначала вышел хриплым шёпотом. Никто даже не обернулся. Музыка гремела, кто-то хлопал в ладоши, кто-то уже пытался танцевать между столом и диваном, задевая мои цветы. Один стебель белой лилии был переломан, лепестки смялись и почернели по краям.
Я вдохнула глубже, почувствовала, как что-то обжигающее поднимается из груди к горлу.
— ЧТО ВЫ УСТРОИЛИ В МОЁМ ДОМЕ?! — закричала я так, что музыка и смех как будто провалились. — Это моя квартира, а ну быстро все вон отсюда!
Звук моего крика, резкий, чужой, отразился от стен. Кто-то подскочил к пульту и поспешно выкрутил музыку. В наступившей тишине стало слышно, как у кого-то звенит браслет, как капает что-то на пол из перевёрнутой кружки.
Они обернулись. С десяток глаз — испуганных, наглых, любопытных — уставились на меня. Кто-то неловко поправил платье, кто-то прикрыл рот ладонью. Девушка в моём халате вдруг выпрямилась, взглянула на Сашу, потом на меня. Лицо её вытянулось.
Саша побледнел. Я видела, как по его шее прошла дрожь. Он сделал шаг ко мне, поднял ладони, будто мог успокоить.
— Лена, подожди, это не то, что ты думаешь…
Я даже рассмеялась. Смех вышел сухим, беззвучным, как судорога.
— Не то, что я думаю? — я медленно оглянулась. — Чужая обувь, сорок человек в моей квартире, твоя… знакомая в моём халате, мои бусы на её шее, сломанные цветы, липкий пол… Саша, ты уверен, что я неправильно думаю?
Кто-то у двери уже натягивал кроссовки, опустив глаза. Один парень пробормотал: «Извините, мы не знали…» Я смотрела, как они, понурив головы, ищут свои куртки, задевают мои вещи, роняют подушку, наступают на край моего пледа. Слышалось торопливое шуршание пакетов, глухой перестук посуды, чей-то шёпот: «Пошли быстрее, неловко…»
Девушка в халате вскочила, запахнулась, но пояс затягивала так медленно, будто ещё надеялась, что её оставят.
— Ты… — я впилась в неё взглядом. — Сними. Сейчас же. Это не твоё.
Она вспыхнула, стянула халат, осталась в коротком платье, смущённо прижимая ткань к себе. Халат смяла и, не глядя на меня, протянула Саше. Он машинально взял. Я видела, как его пальцы вцепились в шёлк, в те самые складки, которые я когда-то разглаживала утюгом с особой бережностью.
Когда за последним гостем хлопнула дверь, в квартире повисла густая тишина, пахнущая остывшей едой, чужими духами и чем-то кислым, раздражающим. Музыка давно умолкла, но в ушах ещё отдавались басы.
Саша стоял посреди комнаты, в руках — скомканный халат. На столе медленно стекала по скатерти липкая дорожка сладкого напитка, капая на пол. Я подошла, машинально подставила пустую тарелку, чтобы хотя бы это остановить.
— Лена, послушай, — он заговорил тише. — Ты же сама уехала. Мне… мне было одиноко. Мы просто посидели, это обычные друзья с работы. Ничего такого не было.
Я подняла глаза на нашу фотографию над телевизором. Мы вдвоём, в сиянии янтарного заката, он обнимает меня, прижимает к себе, и в глазах — уверенность. Тогда мне казалось, что за этим светом — опора, надёжность. Сейчас я видела там только умелую маску.
Я вспомнила, как месяц назад случайно увидела на его телефоне переписку. Слишком нежные слова для «просто коллеги», слишком частые встречи «по делам». Он сумел повернуть это в шутку, обнять, прижать к себе, уверить, что я придумываю, что я устаю и вижу то, чего нет. А я… я поверила. Захотела верить. Потому что было страшно признать: за нашим блестящим образом пары, за совместными праздниками и фотографиями скрывается трещина.
— Одиноко? — я повторила его слово, будто пробовала на вкус. — Ты скучал, пока я в чужом городе собирала бумаги, решала вопросы, чтобы нам жилось лучше. А в это время в моей квартире… — я обвела рукой комнату. — В моём доме, Саша, ты устроил… чужую жизнь. Без меня.
Он шагнул ко мне ближе, протянул руку.
— Ладно, мы всё уберём, всё помоем. Ну, зачем ты так? Это просто… погуляли. Не делай из мухи слона. Мы же семья.
От слова «семья» у меня внутри что-то оборвалось.
— Семья? — я тихо усмехнулась. — Семья — это когда, прежде чем привести в дом кого-то, ты хотя бы спрашиваешь. Когда ты помнишь, что стены — не только твои, а ещё и мои. И сердце тоже.
Я пошла в спальню. На моём покрывале валялась чужая кофточка с блёстками, на тумбочке стоял недоеденный кусок пирога на моей книжке, которую я читала перед отъездом. Простынь была скомкана, на подушке остался отпечаток помады чужого оттенка. Я осторожно взяла наволочку, будто боялась обжечься.
Он зашёл следом, остановился у двери.
— Лена, прекращай. Ты всё утрируешь.
Я поставила чемодан на кровать, раскрыла его. Аккуратно, не спеша, стала доставать его рубашки из шкафа и складывать внутрь. Его свитер, его спортивные штаны, его любимую толстовку с вытертыми рукавами. Запах его одеколона мешался с уже затхлым запахом комнаты. Руки дрожали, но я продолжала.
— Что ты делаешь? — голос у него сорвался.
— Помогаю тебе, — ответила я спокойно, даже удивившись собственному тону. — Это мой дом, Саша. Моя квартира. Подарок родителей, помнишь? Тогда ты говорил: «Здорово, нам с тобой так повезло». А потом почему-то забыл, кому она принадлежит. Перестал уважать хоть что-то здесь. Начал с тарелок, которые ставишь куда попало. Продолжил ложью. Закончил… — я махнула в сторону гостиной. — Этим.
Он пару секунд смотрел на меня, будто не узнавал. Потом резко выхватил из чемодана свою рубашку.
— Думаешь, ты одна такая правильная? — в его голосе зазвенела злость. — Сама вечно на работе, дома тебя нет, зато требования…
Я кивнула.
— Да. Я много работаю. Зато я никогда не водила в наш дом чужих мужчин в твой халат. Не устраивала шумных сборищ, пока ты в разъездах. Не делала из нашего жилища проходной двор. Разница чувствуешь?
Он замолчал. Секунду мы просто смотрели друг на друга. Я видела человека, с которым прожила несколько лет, и понимала: того, кого я любила, здесь больше нет. Остался тот, кто умеет красиво улыбаться на фотографиях и так же красиво предавать.
Он всё же начал молча складывать свои вещи. Чемодан закрылся с глухим щелчком. У двери он задержался, обернулся.
— Ты ещё пожалеешь, — сказал он тихо. — Поймёшь, что перегнула.
— Может быть, — я устало опёрлась о косяк. — Но я точно пожалею больше, если останусь там, где меня не уважают.
Дверь закрылась. Я осталась одна. В тишине вдруг явственно послышался тихий гул улицы за окном, далёкие голоса, звук работающего лифта. В комнате всё ещё витал запах праздника, но уже лишённый веселья, тяжёлый, липкий.
Я закатала рукава и пошла на кухню. Сначала собрала весь мусор — тарелки, стаканчики, салфетки, чужие волосы на моём раковинном крыле. Потом взялась за полы. Вода в ведре моментально потемнела. Я мыла до тех пор, пока губка не стала скрипеть о чистый линолеум, пока не стерла с пола все липкие следы, как будто вместе с ними могла стереть и всё, что здесь произошло.
Потом сняла простынь, наволочки, покрывало. Запихнула всё в стиральную машину, добавила больше порошка, чем обычно. Слушала, как барабан глухо крутится, смешивая ткань, пену, мою усталость.
К ночи квартира обрела прежний вид. Но она уже была другой. В каждой блестящей от чистоты поверхности отражалась не привычная уютная картинка, а я сама — с покрасневшими глазами, с перенапряжёнными руками, но… неожиданно свободная.
Я села на подоконник, открыла окно. В квартиру ворвался прохладный воздух, смыв остатки чужих запахов. Я закрыла глаза и вдруг ясно поняла: дом — это не стены и не мебель. Дом — это то место, где тебя не предают.
И если в собственной квартире тебе приходится стоять на пороге и кричать: «Это мой дом, а ну быстро все вон отсюда!», значит, пора выгонять не только гостей, но и тех, кто давно перестал быть хозяином своего слова.
Я рассказываю это не для того, чтобы вы пожалели меня. Нет. Просто хочу сказать всем, кто терпит чужое неуважение под блестящей оболочкой «идеальной семьи»: не ждите, пока в вашем доме включат чужую музыку и наденут ваш халат. Уважайте себя раньше, чем кто-то решит, что можно жить за ваш счёт — в буквальном и в душевном смысле.