Лена проснулась в пять сорок. За двадцать минут до будильника. Опять.
Она лежала и смотрела в потолок. Привкус яблок во рту. Кислых, осенних. Хотя яблок не ела.
Сон. Тот самый сон.
Три года каждую ночь она видела один и тот же двор. Кирпичная стена с трещиной, похожей на молнию. Мозаика над входом — синяя птица, почти стёршаяся. Семь окон с геранью. Скрип калитки. И яблоня.
Яблоня с узловатыми ветвями, похожими на руки. Под ней — зелёная облупившаяся скамейка.
Лена всегда сидела на этой скамейке. И ждала.
Кого — не знала. Но чувствовала, как в висках давит тяжестью приближение. Он идёт. Скоро придёт. Абсолютная уверенность, которую невозможно объяснить.
Будильник зазвонил. Шесть ноль-ноль. Лена встала, босиком прошла по холодному полу. Ленинградское ноябрьское утро смотрело в окно серыми глазами.
Пора на завод.
***
Конструкторское бюро размещалось в большом зале с высокими потолками.
Лена работала здесь восемь лет. Инженер-конструктор третьей категории. Скоро, может быть, вторая.
— Ты опять не спала? — спросила Ира, её коллега.
Лена подняла глаза от чертежа.
— Спала.
— Врёшь. У тебя круги под глазами. Снова твой двор?
Лена кивнула. Ира знала про сон. Все в отделе знали.
— Я год назад к терапевту ходила. Потом к невропатологу. Витамины выписали.
— И что?
— Ничего.
Ира молчала. Потом сказала:
— А может, это из детства? Какой-то двор, где ты жила?
— Я выросла на Московском проспекте. В пятиэтажке. Никаких дворов с яблонями.
— Родственники?
— Мама из детдома. Родственников у нас не было.
Ира вздохнула. Наклонилась к Лене и тихо спросила:
— А сон меняется?
— Да, — Лена отложила карандаш. — Теперь я чувствую запахи. Яблоки. Прелую листву. И одеколон.
— Чей?
— Его. Того, кого я жду.
Пауза.
— Нарисуй, — вдруг сказала Ира. — Нарисуй этот двор.
Лена замерла. Почему она не подумала об этом раньше? Могла бы нарисовать по памяти. Каждый кирпич, каждую ветку.
Но боялась. Если нарисует — двор станет реальным.
— Нарисую, — сказала она.
***
Вечером дома Лена достала тетрадный лист и карандаш. Села за стол. Рука сама пошла по бумаге.
Кирпичная стена. Трещина-молния. Мозаика — синяя птица. Семь окон. Калитка. Яблоня. Скамейка.
Полчаса — и двор лежал на листе. Лена смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Сон материализован.
Ночью она услышала шаги.
Впервые за три года. Кто-то шёл из-за угла дома. Медленно, размеренно. Тень легла на стену. Лена сидела на скамейке, не дышала. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет.
Ещё шаг. Ещё один.
Будильник.
Лена открыла глаза. Шесть ноль-ноль. Руки дрожали.
***
За обедом она молча протянула Ире рисунок. Та взяла листок, посмотрела — и замерла.
— Я знаю это место.
У Лены перехватило дыхание.
— Что?
— Это двор на Петроградской стороне. Возле Большого проспекта. Я жила там в детстве у тётки.
— Ты... уверена?
— Абсолютно. Я помню эту трещину. И синюю птицу. Мы с мальчишками во дворе играли.
Лена чувствовала, как мир медленно качается. Двор реальный. Она там никогда не была. Но видит его каждую ночь три года.
— Дай мне адрес, — сказала она.
— Лен, может, не надо?
— Дай адрес.
Ира помолчала. Потом кивнула:
— Узнаю у тётки. Завтра скажу.
***
Неделя прошла в тумане. Лена не могла сосредоточиться на чертежах.
Начальница Нина Сергеевна сделала замечание. Намекнула на «мужика». Лена промолчала.
Какой мужик. Три года как нет никого.
Три года назад Олег ушёл к другой. Сказал, что устал. Что им нечего больше друг другу дать. Лена не плакала. Только почувствовала пустоту — как будто внутри что-то вынули, а дырку забыли залатать.
И сразу после этого начались сны.
Совпадение? Или нет?
В пятницу Ира принесла бумажку.
— Большой проспект, дом шестнадцать. Вход со двора. Там коммуналки, всё обветшало.
Лена взяла бумажку. Пальцы холодные.
— Спасибо.
— Лен, ты правда поедешь?
— Поеду.
— Одна?
— Одна.
***
Суббота. Трамвай полз по Большому проспекту. Лена считала номера домов.
Старые, дореволюционные. Петроградская сторона — другая. Полная истории, тайн, чужих жизней.
Дом шестнадцать.
Лена вышла из трамвая. Арка. Она вошла под неё — и остановилась.
Двор.
Тот самый двор.
Кирпичная стена с трещиной-молнией. Мозаика с синей птицей — почти стёршейся, как во сне. Семь окон с геранью. Калитка. Скамейка.
Только яблони не было. На её месте торчал серый потрескавшийся пень.
Лена подошла к скамейке. Села. Мир перевернулся. Она знала этот двор наизусть. Но никогда здесь не была.
Реальность и сон слились.
— Девушка, вы кого ищете?
Лена подняла голову. В окне с геранью стояла пожилая женщина.
— Я... — Лена не знала, что сказать. — Я хотела спросить про яблоню.
Женщина удивилась.
— Про яблоню? Откуда вы знаете?
— Я... видела её.
Пауза. Женщина внимательно посмотрела на Лену.
— Поднимайтесь. Поговорим.
***
Квартира была маленькая, уютная. Герань на подоконниках. Кружевные салфетки. Фотографии на стенах.
Маргарита Львовна — так представилась женщина — поставила на стол чай и пироги с капустой.
— Так что вы хотели узнать про яблоню?
— Когда её спилили?
— Три года назад. А откуда вы знаете, что она вообще была?
Лена молчала. Потом достала из сумки рисунок. Положила на стол.
Маргарита взяла листок. Побледнела.
— Господи. Вы... вы видели это?
— Каждую ночь. Три года.
Маргарита опустилась на стул.
— Яблоню посадил мой муж, — тихо сказала она. — Борис. Тридцать лет назад. Привёз саженец из-под Пушкина. Дерево росло, каждую осень давало яблоки. Я варила варенье.
— Почему спилили?
— Начала болеть. Сохнуть. Три года назад совсем засохла. Пришлось спилить.
Лена смотрела в окно. На пень, который был яблоней.
— Вы помните, кто помогал её сажать?
Маргарита задумалась.
— Да. Приезжали родственники соседей. С мальчиком. Пять лет ему было. Никитушка.
Сердце Лены подскочило.
— Никита?
— Да. Серьёзный был, деловитый. Держал саженец, поливал из лейки. Борис потом смеялся: настоящий помощник вырастет.
— Фамилию не помните?
— Нет. Давно это было.
Лена допила чай. Поблагодарила Маргариту и вышла.
На улице было холодно. Ветер срывал последние листья.
***
В это же утро, на Васильевском острове, проснулся Никита.
Опять сон. Три года подряд.
Он лежал и смотрел в потолок. Тридцать пять лет, инженер-технолог Балтийского завода, однокомнатная квартира. Холостяк.
Сон был тот же. Двор. Кирпичные стены. Мозаика с синей птицей. Яблоня. Скамейка.
Сначала видел только контуры. Потом проступили детали. А сегодня — впервые — увидел женщину.
Она сидела на скамейке. Светлые волосы. Прямая спина. Ждала.
Никита встал, прошёл на кухню. Поставил чайник. Привычные движения, которые не требуют мысли. В голове был только двор.
Три года назад ушла жена. Света. Сказала, что устала разговаривать со стеной. Что он не здесь. Что она одинока рядом с ним.
Никита не спорил. Знал, что она права.
А через неделю после развода начались сны.
Сначала думал — стресс. Пройдёт. Не прошло. Сны становились ярче. Подробнее. Там кто-то ждёт.
Кого — не знал. До сегодняшнего дня.
***
В субботу Никита поехал к родителям. Мать накрыла стол с пирогами.
— Ты худой, — сказала она. — Плохо ешь?
— Нормально.
— Врёшь. На тебе лица нет.
Никита молчал. Отец читал газету, не вмешивался.
— Мам, — вдруг сказал Никита, — мне снится один и тот же сон. Три года.
Мать подняла глаза.
— Какой сон?
— Двор. Кирпичные стены. Мозаика с синей птицей. И яблоня.
При слове «яблоня» мать замерла.
— Ты... не помнишь?
— Что?
Она встала, прошла в комнату. Вернулась с картонной папкой. Старой, потёртой. Положила на стол.
— Твои рисунки. Детские.
Никита открыл папку. Листал: машинки, солдатики, корабли. И вдруг — кирпичная стена. Синяя птица. Тоненькое деревце с тремя листочками.
— Что это?
— Тридцать лет назад мы гостили у родственников на Петроградской, — тихо сказала мать. — Тебе пять лет было. Во дворе сажали яблоню. Ты помогал. Держал саженец, поливал из лейки. Такой серьёзный был. Потом нарисовал это.
Никита смотрел на рисунок. Рука пятилетнего мальчика. Неровные линии. Синяя птица.
— Адрес помнишь?
— Большой проспект. Дом шестнадцать, кажется.
Никита встал.
— Я поеду туда.
— Сейчас?
— Сейчас.
***
Трамвай полз по Большому проспекту. Никита держал детский рисунок в кармане пиджака. Сердце стучало так, будто он бежал марафон.
Дом шестнадцать.
Арка.
Никита вошёл под неё — и мир качнулся.
Дежавю невероятной силы. Двор из сна и реальный двор наложились друг на друга.
Стена. Трещина-молния. Мозаика — синяя птица. Семь окон. Герань. Скамейка. Пень от яблони.
И женщина.
Она сидела на скамейке. Светлые волосы. Прямая спина. Точно как во сне.
Никита шёл к ней. Шаги гулко отдавались в тишине двора. Реальность и сон слились в одно.
Лена повернула голову. Посмотрела на него. Узнала — не лицо, но ощущение. То самое давление в висках. Приближение.
Никита остановился перед ней. Протянул руку.
— Меня зовут Никита.
Лена взяла его руку. Тёплая. Настоящая.
— Я Лена.
***
Они сидели на скамейке. Вечер сгущался. В окнах зажигался свет.
— Ты видишь яблоню? — спросила Лена.
— Да. С ветвями, похожими на руки.
Пауза.
— Я посадил её, — тихо сказал Никита. — Мне было пять лет.
Никита замолчал. Потом достал из кармана детский рисунок. Протянул Лене.
Она смотрела на неровные линии. Синюю птицу. Тоненькое деревце.
— Мне снится этот двор три года, — сказала она. — С того дня, как развелась.
— Мне тоже три года, — ответил Никита. — Я тоже развёлся три года назад.
Они посмотрели друг на друга.
— Маргарита сказала, — медленно произнесла Лена, — яблоню спилили три года назад. Она засохла.
Тишина. Ветер шелестел листьями в углу двора.
— Яблоня умерла, — сказал Никита, — и начала нас сводить.
— Через сны.
— Да.
Лена коснулась пня. Холодный. Шершавый.
— Тридцать лет она росла. И помнила тебя. Мальчика с лейкой. А когда умерла...
— Нашла способ, — закончил Никита.
Они сидели молча. Два незнакомца. Сведённых яблоней через сны.
— Почему я? — спросила Лена. — Почему не кто-то другой?
Никита пожал плечами.
— Может, потому что были готовы. Открыты. Искали.
— Друг друга?
— Или просто кого-то.
***
Они встали со скамейки. Никита положил ладонь на пень. Холодный, влажный от росы.
— Спасибо, — тихо сказал он.
Лена ждала у арки. Никита подошёл к ней.
— Пойдёшь со мной? — спросил он.
— Куда?
— Не знаю. В кафе. Чай пить.
Она улыбнулась.
— Пойду.
Они вышли на улицу. Обычная жизнь — фонари, шум проспекта, люди. Но теперь они не одиноки.
Маленькое кафе на углу. Чай с баранками. Лена смотрела в окно.
— Есть выражение, — сказала она, — «сон в руку». Когда снится что-то, а потом происходит наяву.
— Наш сон сбылся, — ответил Никита.
Пауза.
— Можно на «ты»? — спросил он.
Лена улыбнулась.
— Можно.
Они заказали ещё чаю. За окном начал накрапывать первый осенний дождь. Мелкий, тёплый. Пах прелой листвой.
И яблоками.
Двое незнакомцев начинали новую главу.
Дождь усиливался. Лена и Никита сидели у окна и пили чай. Впервые за три года сны больше не понадобятся. Двор нашёл их наяву.
Ещё обсуждают на канале:
Ставьте 👍, если дочитали.
✅ Подписывайтесь на канал, чтобы читать еще больше историй!