Дарья Десса. Авторские рассказы
Две полоски. Часть 2/2
Она попыталась встать, чтобы добежать до ванной, но ноги подкосились, став ватными и чужими. В глазах резко потемнело, комната качнулась и поплыла куда-то вбок. Марина почувствовала, что падает в глубокий, черный колодец. Последнее, что она увидела – перекошенное от ужаса лицо Оксаны.
– Марина! – закричала подруга, бросаясь к ней, но было поздно. Девушка тяжело рухнула на пол, ударившись головой о ножку стула.
Начался кошмар наяву. Марину выворачивало наизнанку, она билась в судорогах, теряла сознание, ненадолго приходила в себя, мутным взглядом обводя комнату, и снова проваливалась в беспамятство. Давление, судя по бледности и пульсу, упало до критических отметок. Оксана, дрожащими руками нашарив телефон, вызвала «Скорую», прижимая к себе голову подруги и вытирая холодный пот с ее лица.
– Что с ней?! – закричала она на Андрея, который стоял, вжавшись спиной в стену, белый как мел. – Что ты ей дал?! Ты что-то подсыпал?!
Он молчал. Смотрел на корчащуюся на полу Марину широко раскрытыми, остановившимися глазами. Руки его мелко тряслись. Потом, словно через силу, он выдавил тихо, почти беззвучно:
– Она не должна была рожать.
Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Оксана не поняла их сразу – мозг отказывался воспринимать услышанное. А потом до нее дошло. Ослепительная, чудовищная догадка ударила под дых. Она перевела взгляд на стакан с колой, недопитый Мариной, на бутылку, на Андрея, снова на Марину.
– Ты… – голос Оксаны сел до хриплого шепота. – Ты что сделал, тварь?
Андрей медленно отвернулся к окну, за которым равнодушно мерцали ночные огни города.
– Я не хотел ребенка. Ты слышишь? Не хотел! – выкрикнул он, не оборачиваясь. – Она бы никогда не согласилась на аборт. Я знал. Она упрямая, как овца. Пришлось… пришлось решать вопрос.
– Ты убил ребенка, – Оксана говорила медленно, чеканя каждое слово, будто пыталась вбить их в его каменную спину. – Ты сделал это. Ты… ты чудовище.
– Это был не ребенок! – резко обернулся он, и в глазах его мелькнул животный страх. – Три недели – ничто! Просто комок клеток! Не надо делать из меня монстра! Я просто… я не готов был стать отцом, ясно?!
«Скорая» приехала через десять минут, хотя они показались Оксане вечностью. Медики – двое крепких парней и женщина в синей форме – быстро, профессионально собрав анамнез, без лишних слов погрузили Марину на носилки и увезли вниз. Оксана, накинув куртку, рванула за ними, даже не взглянув на Андрея. Он так и остался стоять посреди комнаты, один, в тишине, разбавленной запахом пиццы и лекарств.
В больнице была ночь. Долгая, выматывающая, полная страха. Марину сразу увезли в реанимацию. Оксана сидела на жестком стуле в коридоре, сжимая в руках бесполезный теперь мобильник. Врачи боролись. Промывали желудок, ставили капельницы, кололи какие-то препараты, бились за жизнь, ускользающую на тонкой грани. Марина балансировала между светом и тьмой. Оксана не отходила далеко, иногда вскакивала и подходила к двери, за которой кипела работа.
Под утро, когда за окнами забрезжил серый, неласковый рассвет, из дверей вышел врач. Уставший, с темными кругами под глазами, в помятой хирургической одежде.
– Она выживет, – сказал он глухо, глядя куда-то мимо Оксаны. – Молодой организм, крепкое сердце. Справилась. – Он помолчал, вздохнул тяжело. – Но плод мы не спасли. Выкидыш. Организм не выдержал интоксикации. Слишком сильное отравление. Мне очень жаль.
Оксана закрыла лицо руками. Плечи ее затряслись в беззвучных рыданиях. Она плакала не только о погибшем малыше, которого никогда не увидит, но и о подруге, которой предстоит узнать эту правду.
Когда Марина пришла в себя, было уже светло. Солнце пробивалось сквозь больничные жалюзи, рисуя полосатые тени на полу. Она лежала в палате, бледная, с руками, опутанная трубками капельниц. Оксана сидела рядом, держа ее за руку, не в силах разжать пальцы.
– Что случилось? – прошептала Марина пересохшими губами. Глаза ее, все еще мутные, пытались сфокусироваться на подруге. – Ксюш… что со мной?
Оксана не знала, как сказать. Как подобрать слова, чтобы не убить ее окончательно. Она просто сжала руку подруги крепче, до боли, и по щеке ее покатилась слеза.
– Марин… – голос ее сорвался. – Мариночка… Ребенка нет. Прости… Прости меня, пожалуйста.
Марина не поняла. Сначала не поняла. Она смотрела на Оксану, на ее слезы, и пыталась осмыслить услышанное. Слово «ребенок» повисло в воздухе, отдельно от страшного «нет». А потом до нее дошло. Медленно, но неотвратимо.
– Как нет? – голос Марины был тихим, почти безжизненным, словно она спрашивала не у подруги, а у самой себя, пытаясь понять непостижимое. – Как это – нет?
– Выкидыш, – Оксана сглотнула ком, застрявший в горле. – Ты потеряла ребенка, Мариш. Врачи сказали… организм не справился.
Слова не доходили. Они бились о сознание, как мотыльки о стекло, и падали вниз, не в силах пробить брешь в стене непонимания. Марина смотрела в белый больничный потолок, где медленно ползла трещинка, и не могла осознать реальность.
– Но как… почему… – губы шевелились сами собой, выдавая механические вопросы, на которые не хотелось знать ответы.
Оксана заплакала. Слезы текли по ее щекам, падали на больничную простыню, оставляя темные влажные пятна. Она рассказала все. Про Андрея, который стоял у стены белый как мел. Про его слова про таблетки. Про то, как он заявил: «Она не должна была рожать». Про то, как спокойно, почти обыденно, объяснил, что «три недели – это ничто».
Марина слушала. Слушала и не верила. Это не могло быть правдой. Андрей, который целовал ее по утрам в макушку, приносил кофе в постель, держал за руку в кино и говорил, что хочет состариться с ней рядом… Этот человек не мог так поступить.
– Он убил нашего ребенка, – сказала она тихо, и это были не вопрос, а констатация факта, которая только сейчас начала прорастать в сознании ледяными ростками.
– Да, – Оксана утирала слезы тыльной стороной ладони, размазывая тушь по щекам.
– Где он?
– Не знаю. Когда мы уехали, остался в квартире. Я не видела его больше.
Марина закрыла глаза. Слезы текли по вискам, затекали в уши, но она не плакала – тело плакало само, отдельно от нее. Она просто лежала, молча, глядя сквозь веки на кроваво-красный свет, и пыталась совместить в сознании две несовместимые картины: Андрея, говорящего о яблоневом саде, и Андрея, сыплющего таблетки в стакан.
Через неделю ее выписали. Марина вернулась в квартиру. Дверь открылась со знакомым скрипом, и тишина ударила по ушам. Андрея не было. Его вещи исчезли – опустели полки в шкафу, пропала зубная щетка в ванной, исчезли кроссовки в прихожей. Только записка на столе, прижатая солонкой, чтобы не улетела.
«Прости. Я не готов был быть отцом. Ушёл бы раньше, да ждал, когда всё закончится».
Марина читала записку снова и снова. Буквы плыли перед глазами, складывались в слова, слова – в чудовищный смысл. Ждал, когда всё закончится. То есть когда умрет их ребенок, пока она будет счастливо разговаривать с подругой о будущем, о дочери или сыне, а внутри нее уже начнет разворачиваться смерть. Сидел за одним столом, ел пиццу, смотрел, как она пьет отравленную колу, и ждал.
Руки задрожали. Марина разорвала записку в мелкие клочки, потом еще раз, и еще, пока бумажная мелочь не посыпалась на пол. Потом прошла по квартире, собирая все, что напоминало об Андрее. Фотографии, где они обнимались на фоне фонтанов – в мусор. Книга, которую он подарил с подписью «Моей будущей жене» – в мусор. Магнитик из Сочи, дурацкая кружка с надписью «Лучшему папе», зажигалка, забытая на подоконнике. Все полетело в черный пакет. Марина завязала его узлом, вынесла на помойку и вернулась в квартиру, начав убираться.
Оксана приехала вечером. Привезла продукты, заставила поесть. Они сидели на кухне, пили чай. Марина молчала, глядя в одну точку на обоях. Оксана не знала, что сказать – все слова казались фальшивыми, бесполезными, как попытка залепить пластырем рваную рану.
– Ты в полицию обращалась? – спросила наконец Оксана, когда тишина стала невыносимой.
– Нет, – Марина покачала головой, не отрывая взгляда от стены.
– Но он же… – Оксана запнулась, подбирая слово. – Это же преступление! Убийство! Его посадить надо!
– Знаю, – губы Марины дрогнули. – Но я не хочу его видеть, слышать голос, смотреть в лицо, доказывать что-то чужим людям. Пусть живет со своей совестью. Если она у него есть.
Оксана обняла подругу, притянула к себе. Марина уткнулась ей в плечо и наконец заплакала. Долго, навзрыд, как плачут, когда больше нет сил держаться, когда рушатся последние стены, за которыми она пряталась от боли. Оксана гладила ее по голове, шептала что-то бессмысленное и утешительное, а сама смотрела в окно на темнеющее небо и думала о том, как люди могут быть жестоки.
Прошли месяцы. Осень сменилась зимой, зима отступила перед весной. Марина вернулась на работу, втянулась в привычный ритм: дом – офис – дом. Внешне она была прежней. Улыбалась коллегам, участвовала в планерках, шутила в столовой. Но те, кто знал ее близко, видели – что-то внутри сломалось. Она больше не говорила о будущем. Не строила планов на отпуск, не мечтала вслух, не примеряла наряды в магазинах с прицелом «а вот в этом пойду на свидание». Жизнь ее стала плоской, как фотография, – два измерения, без глубины и объема.
Однажды весной, когда за окнами вовсю чирикали воробьи и солнце нагло лезло в каждую щель, Оксана спросила напрямую:
– Ты его простила?
Марина долго молчала. Смотрела, как за окном качаются ветки тополя, как набухают почки, готовые вот-вот лопнуть зеленью. Потом ответила, и голос ее был спокоен, как зеркальная гладь воды перед бурей:
– Нет. Не прощу никогда. И не забуду. Он убил не просто ребенка. Он уничтожил мою веру в любовь, в будущее. Понимаешь? Меня. Ту, которая верила, что мир добрый, можно доверять, счастье возможно. Ее больше нет. Осталась только я. Та, которая знает, что в любой момент человек, которого ты любишь, может налить тебе яда и сесть рядом ужинать.
Оксана ничего не ответила. Что тут скажешь? Слова бессильны против такой правды.
Марина смотрела в окно. За окном шел дождь. Весенний, теплый, но почему-то казался серым, осенним, бесконечным. Таким же, как ее жизнь теперь. Серая и пустая. Она никогда не узнает, кем был бы ее ребенок. Мальчиком или девочкой. На кого был бы похож – на нее или на отца. Какие у него были бы глаза – карие, как у Андрея, или серые, как у нее. Улыбка, характер, привычки. Какой была бы его первая игрушка, первое слово, первый шаг.
Все это убил один человек, которого она любила и кому доверяла. Обещавший быть рядом до конца и клявшийся в вечности. И самое страшное – он просто ушел, как ни в чем не бывало. Без раскаяния. Живет где-то, пьет кофе по утрам, смотрит телевизор, может быть, уже нашел другую. А она осталась здесь, с этой пустотой внутри и шрамом на душе, который никогда не заживет до конца.
Марина знала – она никогда не будет прежней. Это останется с ней навсегда. Глубокая зарубка на сердце, напоминание о том, как хрупка жизнь и как страшна может быть любовь. Но она будет жить. Потому что у нее нет другого выбора. Где-то там, в этом сером, бесконечном мире, еще может теплиться надежда, которую она пока не видит, но чувствует глубоко внутри.
Дождь за окном постепенно стихал. Тучи расходились, и в разрыве облаков показался робкий луч солнца. Марина смотрела на него и впервые за долгие месяцы почувствовала что-то похожее на покой. Не прощение – до него было еще далеко. Не смирение – она не смирилась. Просто тихое, горькое принятие того, что случившееся – часть ее теперь. Навсегда.
– Давай чай пить с шоколадкой, – сказала она Оксане, и в голосе ее впервые за долгое время послышалась жизнь. Слабая, надломленная, но настоящая.