Дарья Десса. Авторские рассказы
Выстрел
День был обычный. Дежурная смена на реанимационной бригаде скорой помощи тянулась лениво, почти скучно. Сергей Николаевич, фельдшер с двадцатилетним стажем, сидел в ординаторской, пил третью за утро кружку крепкого чая и листал новости в телефоне. Коллега его, молодая фельдшер Катя, разбирала укладки, проверяла срок годности лекарств. Водитель Петрович дремал в машине, подставив лицо редкому осеннему солнцу.
Обычный день. Пара вызовов с утра – бабушка с давлением, мужик с похмелья. Рутина. Сергей Николаевич уже думал, что смена пройдет спокойно, когда планшет на столе противно запищал.
Он взял его, глянул на экран. Прочитал один раз. Перечитал второй. В груди что-то сжалось.
«Травма глаза. Ребенок 3 года. Выстрел из пневматического пистолета. Адрес: ул. Садовая, д. 15, кв. 47. Вызывает мать».
– Катя! Собираемся! Срочно! – крикнул он, вскакивая.
Катя бросила укладку, схватила сумку с медикаментами. Они выбежали на улицу. Петрович уже заводил мотор, увидев, как они бегут.
– Травма глаза, ребенок! – коротко бросил Сергей Николаевич, запрыгивая в машину.
Петрович кивнул, включил спецсигналы. Машина сорвалась с места. Синяя мигалка заработала, сирена завыла. Они помчались через город, проскакивая светофоры, обгоняя пробки, прижимая встречных к обочине.
Сергей Николаевич сидел, сжав кулаки. За годы работы он видел всякое. Смерть, страдание, горе. Привык вроде бы. Но дети... К детям не привыкнешь. Никогда.
– Три года, – тихо сказала Катя. – Господи, три года всего.
Сергей Николаевич не ответил. Что тут скажешь?
Десять минут тянулись как час. Наконец показался нужный дом – панельная девятиэтажка, серая, облупившаяся. Петрович притормозил у подъезда.
– Четвертый этаж, квартира сорок семь, – напомнил Сергей Николаевич, хватая укладки.
Они бежали по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Тяжелые чемоданы с оборудованием били по ногам, но останавливаться было нельзя. Четвертый этаж. Квартира сорок семь. Дверь распахнута настежь.
И сразу услышали. Истошный крик ребенка – пронзительный, полный боли и ужаса. И рыдания женщины – глухие, надрывные, безысходные.
Сергей Николаевич первым влетел в квартиру. Коридор, комната налево. Он ворвался туда.
Картина врезалась в память навсегда. Женщина сидела на полу, прижимая к груди маленького мальчика. Ребенок кричал – не плакал, а именно кричал, захлебываясь. Зажимал левой ладошкой лицо. Между пальцев сочилась кровь, стекала тонкой струйкой по щеке, капала на пол.
– Больно! Мама, больно! Помоги мне! Мне больно! – кричал мальчик, и в этом крике была такая беспомощность, такой ужас, что даже у Сергея Николаевича, повидавшего всякого, екнуло в груди.
Мать качала его, обнимала, но не могла успокоить. Она смотрела в одну точку остановившимся взглядом. Губы шевелились:
– Как же так... я не усмотрела... как же так...
– Давайте ребенка! – резко сказал Сергей Николаевич.
Женщина не реагировала. Он подошел, аккуратно, но твердо забрал мальчика из ее рук. Та осталась сидеть на полу, обхватив себя руками, раскачиваясь.
Сергей Николаевич положил ребенка на диван. Мальчик кричал, вырывался. Катя быстро приготовила шприц с обезболивающим.
– Сынок, сейчас полегчает, потерпи, – говорил Сергей Николаевич, удерживая бьющегося в судорогах ребенка. – Катя, давай!
Укол. Мальчик дернулся, закричал еще громче. Но через минуту крик начал стихать. Препарат подействовал.
Сергей Николаевич осторожно убрал ладошку ребенка от лица. То, что он увидел, заставило его сжать зубы.
Левый глаз. Кровь, отек, рваные ткани.
– Глаз на месте, – тихо сказал он Кате. – Но повреждён.
Катя побледнела, закусила губу. Но работала четко, профессионально. Стерильная повязка, фиксация, капельница. Мальчик затих под действием обезболивающего, но все еще всхлипывал, дергался. Сергей Николаевич принял решение:
– ИВЛ. Не будем мучить ребенка.
Интубация, подключение к аппарату искусственной вентиляции легких. Мальчик погрузился в медикаментозный сон. Лицо расслабилось. Он больше не страдал.
Пока они работали, Сергей Николаевич краем глаза заметил – в углу комнаты, метрах в трех от матери, лежал пистолет. Газовый, похожий на ПМ. Черный, матовый, настоящий с виду.
В дверях появились полицейские. Двое, в форме. Старший – лет сорока, с усталым лицом.
– Что здесь произошло? – спросил он.
Сергей Николаевич кивнул на мать:
– Спросите у нее. Мы работаем.
Полицейский подошел к женщине. Присел рядом.
– Как вас зовут?
Женщина медленно подняла голову. Лицо бледное, глаза красные, слезы текли по щекам, но плакала она беззвучно.
– Ольга, – прошептала она.
– Ольга, расскажите, что случилось.
Она говорила медленно, с паузами, будто каждое слово давалось с трудом:
– Муж... утром собирался на работу... торопился... Он всегда берет пистолет... для самообороны... Хранит в сейфе... Но сегодня... вытащил из сейфа, положил на тумбочку... чтобы взять... а потом забыл...
Она замолчала, закрыла лицо руками.
– Что было дальше? – мягко спросил полицейский.
– Я была на кухне... готовила обед... Сашка играл здесь, в комнате... Я слышу – выстрел... И крик... Страшный крик... Я бегу сюда... – голос ее дрогнул. – А он стоит... за глазик держится... ладошкой зажал... А из-под пальцев кровь... Я убрала его руку... а там... все отекшее, страшное...
Она начала плакать громче, раскачиваясь:
– Я никчемная мать! Не уберегла! Это моя вина! Я должна была следить! Я должна была!
Полицейский молчал. Что тут скажешь? Он записывал показания в блокнот. Второй полицейский фотографировал место происшествия, поднял пистолет в перчатках, упаковал в пакет.
– Готовы к транспортировке? – спросил старший полицейский у Сергея Николаевича.
– Да. Везем в офтальмологию.
Они аккуратно перенесли мальчика на носилки. Подключенный к аппарату ИВЛ, с капельницей, с повязкой на пол-лица. Такой маленький, беззащитный.
Мать попыталась встать, но ноги не держали. Полицейский поддержал ее.
– Я с ним! Я должна быть с ним! – говорила она.
– Поедете, – кивнул Сергей Николаевич. – Только оденьтесь. Там, в больнице, будете нужны.
Ольга схватила куртку, сумку. Они спустились к машине. Погрузили носилки. Ольга села рядом с сыном, держала его за маленькую ручку.
Петрович снова включил сирену. Поехали. Быстро, но осторожно – везли ребенка.
В офтальмологическом центре их встретила дежурная бригада. Сергей Николаевич быстро передал пациента, доложил ситуацию. Мальчика увезли в операционную.
Ольга осталась в коридоре. Сидела на скамейке, смотрела в стену.
Через час вышел хирург-офтальмолог. Молодой, но с усталыми глазами.
– Вы мать? – спросил он у Ольги.
Она вскочила:
– Да! Как он? Скажите, пожалуйста!
Доктор вздохнул:
– Мы осмотрели. Повреждения серьезные. Но можем попытаться сохранить глаз.
– А зрение? – прошептала Ольга.
Доктор покачал головой:
– Это под большим вопросом. Точно сказать сможем позже, после операции.
Ольга опустилась на скамейку. Закрыла лицо руками.
Сергей Николаевич и Катя стояли в стороне. Они больше не были нужны. Их работа закончилась.
– Пошли, – сказал Сергей Николаевич тихо.
Они вышли на улицу. Петрович курил у машины.
– Ну что? – спросил он.
– Живой. Оперируют. Глаз, может, сохранят, – ответил Сергей Николаевич. – А зрение... кто знает?
Петрович выругался, бросил сигарету.
– Три года пацану. Как жить будет?
Сергей Николаевич пожал плечами. Что тут ответишь? Они сели в машину. Поехали на базу. Молчали всю дорогу. Катя плакала тихо, отвернувшись к окну. Она недавно на «Скорой», еще не привыкла. Да и привыкнуть ли к такому можно? Сергей Николаевич смотрел в окно. Думал о мальчике. О матери, которая будет винить себя всю жизнь. Об отце, который забыл пистолет на тумбочке.
Одна секунда. Один момент невнимательности. И вся жизнь перевернулась. Ребенок нашел игрушку. Красивую, блестящую. Взял в руки. Нажал на курок. Выстрел. Боль. Кровь. Темнота. Три года. Впереди вся жизнь. Но теперь, вероятно, с одним глазом. Сергей Николаевич вспомнил крик мальчика: «Больно, мама, больно!» И этот крик будет звучать в его голове еще долго. Может, всегда.
На базе они молча разгрузили оборудование. Привели укладки в порядок. Катя ушла в ординаторскую, закрылась. Сергей Николаевич не стал ее тревожить. Понимал – нужно время. Он сел на скамейку у машины. Закурил, хотя бросал уже три раза. Петрович молча протянул ему зажигалку.
– Тяжелый день, – сказал водитель.
– Да, – согласился Сергей Николаевич. – Очень тяжелый.
Они докурили молча. Потом Петрович сказал:
– У меня дома тоже пневматика есть. Для стрельбы по мишеням. В сейфе храню. Но теперь... думаю, выброшу в реку.
Сергей Николаевич кивнул. Понимал. После такого вызова многие родители задумаются.
Смена продолжалась. Были еще вызовы – обычные, рутинные. Но мысли возвращались к тому мальчику. Интересно, как он сейчас? Операция прошла? Проснулся? Что скажут родители?
Домой Сергей Николаевич приехал поздно. Жена встретила, обняла.
– Как смена?
– Тяжелая, – ответил он коротко.
Она не стала расспрашивать. Знала – когда захочет, расскажет сам. Сергей Николаевич зашел в детскую. Его дочка спала, раскинув руки. Пять лет ей. Он присел на край кровати, поправил одеяло, поцеловал в лоб. И вдруг представил – а если бы... Если бы у него дома... Если бы его дочь... Он зажмурился, отгоняя страшные мысли. Нет. Этого не будет. Не должно быть.
Но где-то сейчас мальчик лежит в больнице. Где-то мать рыдает, винит себя. Где-то отец осознает, что одна секунда невнимания изменила жизнь сына навсегда.
Один выстрел. И все.