Наталья открыла дверь машины и привычным движением спустила свои длинные ноги на землю, но тут же испуганно поджала их. Внизу что-то громко и жирно чавкнуло и попыталось стянуть с неё обувь. Она осторожно посмотрела вниз и вздохнула. Под ней, всюду, куда бы ни кинула взгляд, была грязь. Самая великолепная и восхитительная, если, например, включить фантазию и попробовать в восторженных выражениях охарактеризовать раскисшую под дождём землю. Впрочем, раскиснуть было от чего. Несколько последних дней дожди шли почти не переставая, и вся эта загородная поездка была большой авантюрой, на которую она почему-то согласилась.
Наталья горестно посмотрела на чудесные замшевые мокасины, которым не было ещё и двух выходов после покупки. Мысленно выругалась и решительно шагнула из машины наружу. Ноги сразу ушли в грязь практически по щиколотку, и, жалобно блеснув напоследок бронзовыми пряжками, туфли превратились в два куска обтекающей коричнево-бурой массы. Это было очень грустно. Наталья, как истинная женщина, умеющая радоваться покупке по-настоящему удачной и красивой обуви, пригорюнилась, но вдруг встрепенулась и легонько ударила себя по лбу. Нашла из-за чего сокрушаться, из-за обуви. Конечно, подумать-то больше ей не о чем.
Наталья собралась с мужеством и, наконец, оглянулась, чтобы увидеть главную свою проблему. Ещё раз вздохнула, потому что всё оказалось ещё хуже, чем она думала. Большая тяжёлая машина сидела в грязи плотно, глубоко, основательно. Если у женщины и были ещё какие-то надежды попробовать самостоятельно вылезти из огромной лужи, которая теперь казалась похожей на небольшое озерцо, то они быстро испарились. Колёса, изрядно повертевшись при её упорных попытках газовать, зарылись в мутную жижу почти до половины своей высоты, и днище кузова, похоже, плотно и очень комфортно лежало на грязи, которую Наталья только что добросовестно перемесила всё теми же колёсами, пытаясь выехать на относительно сухое место.
Заметив на обочине небольшой пятачок земли, покрытой травой, Наталья прошлёпала к нему, разбрызгивая вокруг себя грязевые ошмётки, и опустилась на весьма, кстати, торчащий из земли плоский валун. Ещё раз горестно взглянула на беспомощно замершую посреди дороги машину. Автомобиль, казалось, потихоньку погружался в лужу всё глубже и обиженно смотрел на хозяйку круглыми обводами передних фар, словно говоря: «Ну а чего ты сидишь-то? Видишь? Давай, выручай». Пристыженная Наталья потянула из кармана ветровки телефон. Но сегодня, очевидно, был день разрушения надежд на корню. Жалкая маленькая одинокая чёрточка, означающая очень слабый сигнал, виновато мигнула пару раз и исчезла. Очевидно, навсегда. По крайней мере, на всё то время, пока Наталья намерена торчать на этой глухой дороге, по которой, судя по всему, если кто-то и проезжал в последние полгода, так это именно она собственной персоной.
— Ужас какой, ещё и связи нет, — произнесла она вслух с мольбой, глядя на экран смартфона и пытаясь невероятным усилием воли вернуть благословенную связь.
Но, разумеется, у не обладающей сверхъестественными способностями Натальи ничего не получилось. Она осмотрелась. С обеих сторон, насколько хватало взгляда, расстилались бескрайние поля, удивительно похожие на море. Только волны по нему ходили зелёно-жёлтые, и вместо чаек высоко в небе, раскинув крылья, плавно кружил, то описывая круги, то вдруг резко уходя в сторону, какой-то очень большой представитель семейства пернатых. Птиц Наталья не любила с самого детства. Они почему-то вызывали у неё смутное чувство тревоги, а парящее над ней явно хищное существо так и вовсе пугало. Казалось, вот сейчас оно просто сложит крылья и кинется сверху прямо на неё, на ту, которая испуганно шарахается даже от городских голубей. Поэтому Наталья поспешно опустила глаза и посмотрела в ту сторону, куда убегала так подловшая её в свою ловушку грунтовая дорога.
Далеко впереди, минутах в тридцати езды, если, например, пофантазировать и предположить, что ей всё-таки удалось вылезти из лужи и двинуться дальше, виднелся лес, который тёмной лентой тянулся справа налево по всей ширине горизонта. Наталья прислушалась в надежде, что вот сейчас раздастся с какой-нибудь стороны спасительное гудение автомобильного двигателя, но не услышала ничего, кроме непрекращающихся ни на секунду звуков бурной жизни в траве. Стрекот кузнечиков стоял над полем, как невидимое, но плотное облако. И Наталье вскоре стало казаться, что и сама она потихоньку вибрирует в унисон с миллиардным хором насекомых.
Становилось душно и жарко. Оказывается, за то время, пока она сокрушалась над судьбой утонувшего в грязи автомобиля и медитировала над телефоном, небо очистилось, и с него засияло потерянное всеми неделю назад солнце. Грязь, облепившая Натальины туфли со всех сторон, на глазах засохла, потрескалась и отвалилась, и оставила на её ногах подобие высоких тёмных носков. Оглядев этот сомнительный дизайн и безнадёжно испорченные туфли и убедившись, что вокруг по-прежнему нет ни малейшего признака людей, Наталья решительно встала с камня.
— Ну, Вера Петровна, ну, дорогая моя свекровь, спасибо вам от всей души. Удружили, отправили, куда Макар телят не гонял. Ну вот что теперь делать? Торчать здесь, пока кто-нибудь не поедет мимо? Идти за помощью? А куда идти? И что это за странная дорога, по которой за два часа не проехала ни одной машины? Вообще, где я? «Наташа, там невозможно заблудиться. Там всего одна дорога и всё время прямо», — проговорила она чужим тоном, копируя довольно высокий по тембру хорошо поставленный учительский голос свекрови.
Идти назад смысла не было. По бокам, переплетаясь стеблями, высокой и плотной стеной стояла трава, лезть в которую не было ни желания, ни опять-таки смысла. Поэтому оставалось единственное, на её взгляд, разумное направление — прямо. Тем более, что именно где-то в начале леса и должно было находиться то самое небольшое сельцо, из-за которого она, Наталья, и оказалась здесь, в этой глухомани. Значит, если она не доехала до него, нужно попытаться дойти, отыскать там помощь и вернуться за машиной. Она с досадой хлопнула водительской дверью, включила сигнализацию, мстительно усмехнувшись в сторону притихших от необычных звуков кузнечиков, и решительно зашагала в сторону виднеющегося в отдалении леса.
С женщиной, по милости которой Наталья и оказалась сегодня в этой глухомане, отношения были довольно сложные, как, впрочем, и сама жизнь. Вера Петровна была её свекровью, вернее, бывшей свекровью, если учесть, что с мужем Игорем Наталья развелась уже лет двадцать назад. Хотя, возможно, совсем бывших свекровей, как и бывших учителей, не бывает. Тем более, что Вера Петровна была, что называется, два в одном: и учитель, и свекровь. И в обоих случаях вполне оправдывала звание заслуженное. Заслуженный учитель, потому что проработала в школе больше тридцати лет, а заслуженная свекровь за то, что пробыла в этой нелёгкой во всех смыслах роли не намного меньше.
У Веры Петровны было три взрослых сына. Причём старший Виктор оказался, что называется, скороспелым и порадовал родителей молодой женой, когда самой Вере не было даже сорока. «Ну а что вы хотите? — смеялась она когда-то. — Яблоньки не родятся апельсинки. Я-то за своего Митю собралась выскочить, когда и мне восемнадцати не было. Нас ведь даже регистрировать не хотели. Ждать пришлось, когда совершеннолетней стану. А на следующий день после моего дня рождения мы в ЗАГС побежали. Вот же балбесы-то. Очень уж не терпелось. Ну вот Витька за нами и гонится, да и то, надо сказать, отстал на два года». Потом, с разницей в пару лет, по старой семейной традиции, спеша с этим делом, невестками её порадовали средний сын Алексей и, наконец, младший Игорь. Таким образом, Наталья была третьей по счёту невесткой Веры. Ей трудно было обвинить женщину в том, что к этому времени она успела изрядно устать от как на подбор довольно непутёвых и бестолковых девиц, входящих в её семью.
Наталья откровенно трусила перед первой встречей с матерью Игоря, учительницей, вдовой, дотащившей до самостоятельной жизни трёх сыновей. В понимании Натальи это было сродни знакомству с укротителем диких зверей, который сам гораздо хитрее и опаснее своих питомцев. А уж своими невестками она наверняка просто тешится и вытирает об них ноги. Накрутив себя, Наталья со страха решила заняться активной оборонительной позицией, чтобы дамочка не подумала, не дай бог, что её боятся и собираются прогибаться под неё всю жизнь. Активность Натальи местами переросла в откровенную грубость, за которую потом ей было очень стыдно. Но Вера оказалась женщиной не только опытной, но и чрезвычайно мудрой. Задиристую девчонку, конечно, полностью не извинила и взяла на заметку, но простила.
А потом было несколько лет бок о бок друг с другом. Лет очень разных, сложных и лёгких, пролетающих незаметно и тянущихся медленно и бессмысленно, тихих и наполненных никому, по сути, ненужными криками, в общем, таких, какие проживают, наверное, почти все семьи. По крайней мере, такой, какой была семья Игоря и Натальи. Образованная как-то случайно, поспешно, без глубокого и сильного чувства, без которого брак обречён, как не может выстоять здание, выстроенное без надёжного фундамента. Они и не выстояли, и, измотав друг другу нервы, разошлись, даже несмотря на общую пятилетнюю к тому моменту дочь Танюшку.
— Наташа, я хочу спросить тебя, — Вера Петровна серьёзно смотрела на свою теперь уже бывшую невестку. — Если возможно, ответь мне на один вопрос. Вы с моим сыном когда-нибудь любили друг друга по-настоящему?
— Что? — опешила от неожиданности Наталья. — А какое это теперь имеет значение?
— Имеет, — серьёзно кивнула женщина. — По крайней мере, для меня.
— Ну, не знаю, — пожала Наталья плечами. — Наверное, да. Ну а как иначе? Ведь я вышла за него замуж. Мы прожили почти пять, нет, шесть лет. У нас дочь. Нет, ну я точно любила Игоря. — Она вдруг решила обернуть странный разговор в шутку. — Ведь я же дала ему свободу. Разве это не доказательство моей безграничной любви? — Она продолжала шутить, но получалось как-то не очень. — Знаете, не любила бы, не развелась, а мучила бы вашего сына до конца наших дней.
Но Вера Петровна её весельем не заразилась, а внимательно посмотрела на Наталью.
— Значит, не любила, — сказала она.
— А почему? — спросила она.
Да потому что он мужчина. Разве можно любить мужчин? Им же нельзя доверять. Они сами не умеют любить, ждать, не способны на верность. Просто не способны. Так за что их любить-то? Напридумывали себе сказочек про любовь, а её нет. Есть только мужская ложь и расчёт, хотелось крикнуть Наталье, но она всё же сдержалась, ведь перед ней всё-таки стояла Игорева мать, которую она, несмотря ни на что, безгранично уважала, и поэтому сказала совсем другое:
— Зря вы так, Вера Петровна. Я любила Игоря раньше, а потом перестала любить. А он мне изменил. Простите, но это правда. Просто так сложилась жизнь.
Женщина ещё раз взглянула на бывшую невестку и покачала головой.
Почему-то Наталья вспомнила этот разговор именно сейчас, меряя шагами на глазах подсыхающую грунтовую дорогу, вьющуюся между полями. Надо же, любовь ей подавай. Самой повезло с этим её распрекрасным мужем, который, видите ли, всё мучился, никак выбрать не мог, кого же на руках носить: сыновей или всё-таки жену? Может, и были такие мужики на свете, да только все выродились. Да и то поди, свекровь напридумывала сама себе утешительных историй, вот и выдаёт их теперь за правду. На самом-то деле в жизни чаще всего всё гораздо грубее, обиднее и тяжелее, как, например, у неё, у Натальи.
Наталья родилась у одной мамы. И не надо говорить, что так не бывает, что для рождения ребёнка нужны обязательно двое: мужчина и женщина. Иногда бывает и так. Натальин случай был как раз таким. По крайней мере, с самого детства девочка довольно часто слышала: «У тебя нет отца и никогда не было. Запомни это». Потом, когда Наталья подросла, она осознала, что утверждение про обязательное участие мужчины в деторождении всё-таки неопровержимо, и вопрос об отце начал её живо занимать. Тем более, что она отлично видела, как сильно их с мамой жизнь отличается от жизни соседей, её друзей и одноклассников.
— Я не хочу даже вспоминать об этом человеке. Он был негодяем. Это самое приличное слово, которое я могу о нём сказать, — категорично заявляла мать на все попытки дочери что-то выяснить о своём родителе. — Если ты меня хоть немного любишь, ты перестанешь мучить меня этими бессмысленными, никому не нужными вопросами.
Это был нечестный приём, но мама сопровождала слова заламыванием рук, обильными слезами, с которыми она потом долго лежала на кровати. Разве могла Наталья устоять в такой обстановке? Разве был у неё шанс не возненавидеть человека, которого она даже никогда не видела? Она и не устояла, и честно презирала мужчину, который так испортил мамину, а заодно и её, Натальину, жизнь. Над тем фактом, что сама она является результатом этой, если можно так выразиться, порчи, Наталья как-то не задумывалась. Тем более, что вскоре стало не до этого. Нужно было бороться за существование, причём как в прямом, так и в переносном смысле.
Дети очень жестоки и подчас могут в этом смысле зайти гораздо дальше взрослых. Наталья Крошина оказалась почти идеальным объектом для жестокости своих одноклассников. Во-первых, до старших классов она обладала для этого весьма подходящей внешностью. Высокая, выше всех в классе, очень худая, с длинными костлявыми руками и ногами, словно чуть вывернутыми внутрь суставами, девочка производила впечатление неловкости и нескладности. Лицо тоже поводов для радости не добавляло. Нос был слишком большим, глаза выпученными, а рот просто огромным. В общем, свою внешность Наталья считала настоящей бедой. Во-вторых, всё это совершенно нечем было ни украсить, ни прикрыть. Денег катастрофически не хватало. Ни о какой красивой и модной одежде, которой девчонки хвастались в школе, она не могла даже и мечтать, таская из класса в класс давно уже ставшее ей коротким старенькое форменное платье и затёртый в катышках тонкий свитер. Свитер она надевала под платье, чтобы не было заметно, насколько коротки её рукава.
— Эй, крошка-картошка! — смеялись ребята. — Там, в кормушках, еду для птиц разложили. Сходи, поешь, пока не растащили. Тебе, колонче, даже лестница для этого не нужна.
— Мама, я не хочу ходить в школу, — говорила девочка, глотая слёзы. — Меня мальчишки изводят.
— Глупости, — поучала мать. — Умный человек просто не должен обращать внимание на такую ерунду. И потом, что с них взять, с мальчишек ваших? Все мужчины одинаковы. Только возрастом и отличаются. Просто с возрастом более аккуратно слова выбирают. А смысл-то тот же.
Правда, лет с пятнадцати в судьбе девочки наступило некоторое просветление. Сама Наталья начала стремительно меняться. Голенастость и тощее сложение, за которое её много лет дразнили «скелетоном» и «колонной», неожиданно превратилась в стройность и невероятную длинноногость, которая сразу бросалась в глаза. Ненавистный нос вдруг оказался не таким уж и длинным, а вполне себе симпатичным. Глаза из выпученных стали просто большими и красивыми, а рот, да, по-прежнему широкий, вдруг сверкнул двумя рядами ровных белых зубов. К тому же выросшая и поумневшая Наталья научилась держать его закрытым. В общем, Наталья неожиданно обернулась для всех, может, и не обалденно красивой, но весьма симпатичной девчонкой, которую продолжали периодически задирать скорее по привычке, а не по злобе.
К тому же школьная форма стала необязательной, и можно было ходить в одежде, которая не так сильно позорила её перед остальными. Хотя с нормальной одеждой, как и с остальными атрибутами благополучия, было по-прежнему плохо. Мама работала рядовым бухгалтером, отсиживая с восьми до пяти в какой-то крошечной конторке, и получала соответствующую зарплату, которой ну никак не могло хватить на нормальную жизнь дочери-подростка. И пусть в школе уже почти никто к ней не приставал, сама она не могла не видеть разницы между собой и сверстниками. Одета она по-прежнему была хуже всех, и её удивительной длины ноги были почти всегда спрятаны подальше под парту, чтобы никто не видел ниток, торчащих из протёртых швов стареньких джинсов. Слова: «море, поездка на каникулах, кроссовки, косметика, магнитофон» были для неё фантастической музыкой.
— Учись нормально, получай профессию, выбивайся в люди, — пожимала плечами мама, слушая жалобы дочери, и почти всегда добавляла в конце разговора, независимо от того, о чём они говорили: — И никогда не верь мужчинам. Никогда.
Школу Наталья закончила неплохо, стараясь не вспоминать о выпускном, на который пришлось пойти в ужасном, пусть и перешитом на неё мамином платье, и поступила в институт. Сначала, увидев огромную толпу совершенно незнакомых людей, будущих экономистов, она обрадовалась. Уж здесь-то точно не составит труда затеряться, перестать торчать у всех на виду и вызывать усмешки. В принципе, так и получилось. Усмешек она не вызывала. Ни усмешек, ни интереса, ни внимания, в общем, ничего, словно её не существовало. Нет, конечно, с ней общались, просили списать, занимали конспекты, даже пару раз позвали на вечеринки, но и только. И она, удивительное дело, даже как-то поймала себя на мысли, что почти скучает по своему соседу по школьной парте Димке, который периодически стучал ей линейкой по макушке и изрекал что-то типа: «Эй, Колонна Ивановна, загляни в журнал. А что там мне географичка? Правда, что ли, пару влепила? Ну глянь, чего как? Тебе с твоим ростом и вставать не надо». Всё же это было какое-никакое внимание.
— Ну слушай, просто у тебя такое лицо иногда бывает, — как-то разоткровенничалась с ней одна из одногруппниц. — Может, кто из парней и хотел бы с тобой поближе сойтись, но на тебя посмотришь и думаешь: «А оно ей надо?»
Озадаченная Наталья пришла домой и внимательно вгляделась в своё отражение. Лицо как лицо. И чего придумывают? Ой, да подумаешь. Что же ещё? Не ухаживает никто. Да и не надо. Важность какая. Не сильно-то и хотелось. Хотя, на самом деле, конечно, хотелось. Молодость пыталась брать своё, обижалась на скуку, бездействие и зря потраченное время. Грозилась скоро закончиться безвозвратно и бесславно, требовала и настырно ждала ощущения полёта и радости, беззаботности, пустой и счастливой от этого головы, трепета сердца и холодка под ложечкой, мурашек по коже, желания прикоснуться к чужой подрагивающей от волнения руке и ощутить ответный трепет в своих пальцах. Натальина молодость искала всё это и год за годом ничего не находила.
А потом вдруг нашла. И накатил робкий радостный ужас от понимания, что вот оно, то самое. И началось. Бессонные ночи со взглядом в потолок и бессмысленной улыбкой на губах. Мучительные припоминания, что сказал и как посмотрел. Суетливые волнения перед выходом из дома. Ну как же одеться, чтобы понравиться ему, чтобы не заметил, что брюки старые и немодные, и как накрутить волосы, чтобы лежали как у этой, как её, ну, актрисы из сериала, на которую говорят, она сильно похожа. И как научиться наконец-то рисовать на глазах стрелки тонкие, почти незаметные, и подкрашивать губы, чтобы не выглядели как у куклы или маленькой девочки, которая добралась до маминой косметички? А как вести себя? Вдруг он начнёт распускать руки, а вдруг не начнёт? Интересно, что хуже? Ведь если не начнёт, значит, не сильно-то она ему и нужна, так что ли? Что за глупость вообще звать девушку в кино? Просто так сидеть рядом и пялиться перед собой? Ну, хотя, если он в темноте кинозала возьмёт её за руку, как тогда в прошлый раз, тогда, пожалуйста, она готова торчать в неудобном кресле и хоть весь день. Кстати, пальцы у него такие тонкие и сильные. Просто удивительно как-то, ведь просто пальцы, ну, чего может быть в них особенного? А вот ведь так хорошо стало, когда он просто взял её за руку и легко, осторожно погладил, а это ощущение до сих пор словно живёт на её коже. Ой, а вдруг он потом спросит, что ей понравилось в фильме больше всего? Надо хоть почитать про это кино. А то она, когда в прошлый раз сидели в кинотеатре, от волнения даже не поняла, что там случилось-то в этом фильме. А если они пойдут в кафе, разрешить платить за себя или расплатиться самой? Господи, как же фамилия этого модного автора-то? Вечно эти фамилии путаются у неё в голове. Так и не прочитала книгу. Как же название? «Сто лет одиночества». Толстенное же, времени совсем нет. Да и написано, если честно, непонятно. Но ему очень понравилось. Он же говорил, значит, надо постараться всё же осилить, попробовать вникнуть, понять смысл, а то подумает, что она дурочка и кроме статистики и бухгалтерских счетов ничем не интересуется. А она очень интересуется, очень всем, особенно тем, что интересно ему. Как же это, оказывается, трудно встречаться с молодым человеком. Ой, она встречается с молодым человеком. Она? Вроде да, конечно, да, и вчера, и сегодня, и хочется снова и снова, ещё и ещё просто видеть его и слушать голос и чувствовать свою ладонь в его руке. Так это оно и есть, что ли? То, что так страшно назвать вслух, чтобы не вспугнуть. Получается, да. Как же хорошо, прекрасно, невероятно всё это. И он, он такой, он самый красивый, умный, сильный, просто лучший человек на свете. И ради него стоило терпеть, ждать, самой становиться лучше и достойнее, а потом просто взять и раствориться без остатка в его необычных зеленоватых с золотистыми искорками глазах, услышать совсем рядом громкий стук сердца и поймать даже не слухом, а всем своим существом его изумлённое и радостное: «Наташа, родная, я очень тебя люблю». Очень и счастливо взахлёб задыхаясь думать: «Хорошо-то как, Господи, и как мама могла говорить такое? Как можно ему не верить? Ничего-то ты не понимаешь, мама». А вслух выдохнуть, прошептать, произнести одними губами: «Я тоже люблю тебя».
А, чёрт побери, больно-то как.
Наталья, задумавшись, уйдя глубоко в себя и не находя сил вернуться, на ходу споткнулась о камень, торчащий из дороги, и, сильно ударив ногу, чертыхнулась. Нашла, о чём опять вспомнить. Тоже мне мурашки, зелёные глаза, стук сердца, — проворчала она, прислушиваясь к болезненным ощущениям в пальцах ноги. — Лучше бы припомнила, чем всё это закончилось для тебя. Всё было вполне предсказуемо. Тобой, влюблённой дурой, просто попользовались. Тебя подло и грязно обманули. Хотя нет, что это я? Наоборот, тонко и красиво, даже изящно. Только враньё и подлость от этого не становится менее подлым и лживым. До сих пор в глазах стоит вся эта случайно подсмотренная и подслушанная сценка, словно вчера была. Зеленоглазая девчушка у него на руках, ручонки на шее и детский лепет: «Папочка, папочка». И его нежное: «Машенька, солнышко, ну что ты, перестань. Уже идём домой. Мама нас, наверное, уже заждалась». Хорошо хоть никто ни о чём не знал, и некому было смеяться над тобой, облажённой. И слава богу, что это не зашло далеко, не влипло, не увязло. Вовремя всё сама увидела и поняла. А самое главное, дошло, наконец, как права была мама, когда говорила, что никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя доверять мужчине, даже если он кажется лучшим на свете.
Наталья тут же привычно задвинула подальше, поглубже в память так неожиданно выскочившие воспоминания о тех своих месяцах на пятом курсе института, которые все эти годы зачем-то хранила, вместо того чтобы окончательно выбросить, уничтожить, забыть навсегда. И его имя, которое она старательно избегала произносить даже про себя, она, конечно, прекрасно помнила. И оно до сих пор отзывалось в ней глухой и застарелой, почему-то сладкой болью, и даже иногда рвалось наружу, как вот только что.
— Бабская глупая сущность, — сердито думала она. — Всё, хватит. Это на меня так свежий воздух и физические нагрузки действуют. Ну надо же, расчувствовалась, распамятовалась.
Но идти оставалось ещё прилично, хотя громада леса и приблизилась, стала выше, темнее, вставая над полями и уже почти доставая верхушками самых высоких деревьев до начинающего скатываться вниз солнца. И память, словно разогнавшись и обрадовавшись простору, продолжала разматывать перед Натальей её прошлую жизнь.
Отрыдав, отстрадав и отмучившись, она завязала себя в узел, причём затянула его так крепко, чтобы никто и никогда больше не смог его распустить и сделать её слабой. Словно в насмешку, после всего случившегося на неё стали обращать внимание. А тут вдруг обнаружилось, что Наталья Крошина — красивая, молодая женщина, к тому же умная и целеустремлённая. С ней, оказывается, интересно. Она столько всего знает. А ещё она совсем не похожа на глупых, восторженных девчонок, у которых ветер в голове.
— Подождите, — с мстительным злорадством думала она. — Вот сейчас начну зарабатывать, оденусь по-человечески и тогда всем покажу.
Она получила диплом экономиста и пришла работать в большую компанию, которые, как грибы после дождей, повыскакивали на обломках бывшей советской экономики. Специалистом она оказалась не просто грамотным и добросовестным, а ещё и, что важно, талантливым. И за сухими безналичными цифрами умела видеть ещё кое-что, а именно возможные последствия и перспективы того, как эти цифры применить.
— Наталья Ивановна, вы просто молодец, — улыбаясь, заявил ей через полгода один из руководителей. — И как вы раскопали эти старые платежи? А если бы мы не спохватились и не включили их в отчёт? Это же чёрт знает, что могло произойти. Могли бы на такой штраф налететь, подумать страшно. А вы увидели, надо же.
— Ну это моя работа. Я же вижу цифры, анализирую их, — пожала Наталья плечами.
— Знаете, наверное, просто голова ничем посторонним не забита, и время свободное есть, поэтому и смогла посидеть, покопаться, проверить и увидеть нестыковки.
— Ну надо же, неужели совсем ничем не заняты? — весело удивился мужчина. — Вот просто совсем ни капельки, ничем и никем. Просто удивительно, такая красивая, умная, молодая женщина и думаете только о работе. Ну, это непорядок, знаете ли.
Наталья подняла глаза и внимательно посмотрела на говорившего. Начальника экономического отдела звали Игорем Дмитриевичем. Он был довольно молодым, по крайней мере для занимаемой должности, всегда сдержанным и официальным. И лёгкий, почти игривый, правда, не выходящий за рамки дозволенного тон, с которым он сейчас вёл разговор, был неожиданным. Он, очевидно, и сам это понял, потому что подобрался, смущённо одёрнул на себе отлично сидящий пиджак и произнёс:
— Извините, если позволил себе лишнего, просто я уже давно хотел поговорить с вами, Наталья Ивановна, так сказать, не о работе. Может быть, вы позволите, то есть, в общем, согласитесь принять приглашение.
Игорь явно запутался в вежливых словах, и Наталья решительно пришла ему на помощь.
— Вы хотите меня куда-то пригласить? Наверное, в ресторан, — произнесла она и, увидев, как он радостно кивнул, сказала: — Хорошо, я согласна.
Через полгода она вышла замуж за Игоря, а ещё через год родила девочку Татьяну. Когда он сделал ей предложение, она не колебалась ни секунды. А почему, собственно, нет? Он воспитан, образован, прочно стоит на ногах, занимая не самое последнее и довольно хорошо оплачиваемое место в их фирме. У него есть машина и квартира, и, что важно, отдельная от его матери, дамы весьма характерной. Правда, обвинить Веру Петровну в каких-то бессмысленных глупых придирках у Натальи поводов никогда не было. И вообще их отношения никогда не имели ничего общего со знаменитыми историями о разборках между свекровями и невестками. Они всегда друг друга уважали. И вообще Наталья не могла не отдать должное женщине, которая столько вытащила на себе, оставшись с тремя пацанами-подростками на руках. А если возвращаться к Игорю, он был хорошо сложённым мужчиной, симпатичным, не красавец, конечно, но, как она уже поняла, искать счастье в зелёных глазах и тонких пальцах может только полная дура. Игорь не толстый, не лысый, не кривой и не косой, а вовсе даже наоборот. И вообще, она где-то прочитала шутку, что настоящий мужчина должен быть чуть красивее обезьяны. Так что у Игоря с внешностью всё более чем в порядке. А если серьёзно, он ей вполне нравился как мужчина, и она определённо хотела от него ребёнка. Разве это недостаточный повод для того, чтобы дать согласие на жизнь с мужчиной?
В общем, она вышла замуж и родила дочь. Игорь в Тане души не чаял, брал отгулы, а если девочка вдруг болела, бегал по магазинам, научился плести корявенькие, но крепкие косички и вообще превращался в её обществе в безвольный агрегат, который малолетняя Танька вертела, как хотела, превращая его то в лошадку, то в проигрыватель сказок, то в поедателя её ненавистной каши.
— Игорь, ты её ужасно балуешь. И вообще, тебе не кажется, что ты слишком много тратишь времени на Татьяну? — произнесла как-то Наталья и услышала странный ответ.
— Но просто мне больше не на кого его тратить, ведь тебе ни я сам, ни моё время не нужны, — тихо произнёс Игорь.
Наталья внимательно посмотрела на мужа и ничего не сказала, но это было началом конца их семейной жизни. Игорь похудел, стал иногда пропадать где-то вечерами, приходил домой, закрывался в своей комнате и потом тихо сидел, уткнувшись в телевизор.
— Наташа, я так больше не могу, — выпалил он наконец. — Это не жизнь, это какое-то существование. Ты не любишь меня. Никогда не любила. Я, конечно, знал это, когда делал тебе предложение, хотя не знал, но подозревал. И всё же надеялся, что, может быть, когда мы будем жить вместе, ты сможешь меня как-то полюбить. Но мне холодно с тобой. Я словно продолжаю быть один, если не считать Танюшки.
— Все эти шесть лет и тяжело, — обиженно произнесла Наталья, прибегнув к самому простому аргументу всех женщин. — И у тебя кто-то есть?
— У меня? — словно удивился Игорь. — А, ну да, да, и кто-то есть. То есть женщина, конечно. Да, у меня есть женщина.
— Подлец, — спокойно и совершенно справедливо произнесла Наталья.
Они развелись тихо, без претензий и обид. В общем, идеально, как и должны разводиться нормальные воспитанные цивилизованные люди. Наталья и Таня остались в их квартире, а Игорь уехал к матери. Наталье хватило ума постичь простую мудрость, что с детьми не разводятся, тем более что Игорь и Вера Петровна Таньку обожали, а девочка, в свою очередь, не представляла жизни без отца и бабушки, поэтому общались они все по-прежнему довольно часто. Правда, её случайные встречи с Игорем со временем пошли на нет. К тому же он вскоре уехал из города, а вот со свекровью, вернее, с бывшей свекровью, Наталья продолжала перезваниваться и даже иногда видеться.
Собственно, тем, что она сейчас топает по высохшей и начинающей пылить дороге, она обязана именно ей, Вере Петровне.
— Наташенька, прости, что обращаюсь к тебе с этим, — услышала Наталья в телефоне голос Веры. — Видишь ли, ни одного из моих возрастных остолопов сыновей сейчас нет в городе. А мне очень нужно съездить за настойкой в один небольшой посёлок. Мне очень неудобно обременять тебя, но, может быть, ты сможешь мне помочь?
Наталья вздохнула и согласилась. Во-первых, женщина никогда не обременяла бывшую невестку просьбами. Если уж она обратилась с чем-то подобным, значит, это действительно необходимо. А во-вторых, речь не о чём-то пустяковом, а о лекарственном средстве. Вера Петровна, простоявшая тридцать лет у школьной доски, мучилась сильными болями в ногах и вдруг полгода назад заявила:
— Знаешь, Наташа, это просто удивительно. Я тут познакомилась с одной женщиной, она травница, знахарка. Сама собирает лекарственные растения, делает настои, мази и лечит людей. Так вот, я попробовала одно из её средств и сама не поверила. Я просто забыла, что такое боль в коленях. Это просто чудо какое-то.
Сама Наталья весьма скептически относилась к нетрадиционному лечению, но считала, что если человек убедил себя в собственном выздоровлении, просто глупо отговаривать его от этого. И неважно, что именно якобы помогло в лечении. Если свекровь, то есть бывшая свекровь, считает, что ей помогают настои какой-то деревенской бабки-знахарки, быть по сему.
— Это недалеко от города, — говорила Вера Петровна, невероятно самоуверенно для городского жителя двигая пальцем по карте. — Вот доедешь до этого места и свернёшь с трассы, а там всё время прямо по полям до большого леса. А по лесной дороге ещё пару километров, и будет маленькая деревня. Вот там она и живёт, эта женщина, в первом же доме. Ты не бойся, это недалеко. И меня заверили, что там невозможно заблудиться. Там одна дорога и всё время прямо.
— Ладно, Вера Петровна, я поеду на выходных, — пообещала Наталья.
Поехала и вот приехала. «Всё время прямо», а теперь идёт, хотя топать уже изрядно надоело. Вон уже сколько всего вспомнила нужного и ненужного, хорошего и плохого, вызывающего гордость и того, что почему-то заставляет опускать глаза вниз. Хотя чего ей стыдиться? Того, что, оставшись без мужа, попробовала снова устроить свою жизнь? Правда, теперь не приходилось начинать с нуля. У неё была профессия, репутация, квартира и даже подросшая дочь.
Стена соснового бора наконец-то придвинулась вплотную, заняла собой всё пространство перед Натальей, и дорога втянулась под зелёный купол, подсвеченный снизу золотом стволов. Сразу стало прохладнее. Она с наслаждением втянула в себя терпкий запах хвои с нотками чего-то сладковатого, грибного и ещё бог знает какого, но очень вкусного. Хвойный запах она всегда очень любила и перед новогодними праздниками с нетерпением ждала появления в доме живой ёлки, чтобы прижаться лицом к пушистой колючей гладкой ветке и втянуть в себя густой смолянистый аромат. Именно эта хвойная нотка всегда была самой явной и самой громкой в любимой туалетной воде… И мысли снова побежали куда-то назад в прошлое.
— Наталья Ивановна, а вы не хотели бы продолжить вашу карьеру в другом месте, так сказать, более достойном ваших навыков, опыта и способностей? — услышала она однажды. — Вы ведь понимаете, что здесь, в этой фирме, вы уже достигли своего потолка, и выше должности начальника экономического отдела вам не подняться, а вы, безусловно, достойны лучшего.
Мужчина средних лет, говоривший это, внимательно смотрел на Наталью серыми чуть сощуренными глазами, которые частично прятались за тонким стеклом очков. Его звали Константином Юрьевичем, и он был руководителем аудиторской фирмы, закончившей масштабную проверку на их предприятии.
— И вообще, специалисту вашего уровня вредно засиживаться на одном месте, — продолжил он. — Вредно во всех смыслах. Вот вы каждый день ходите обедать в одно и то же место, верно? И это тоже неправильно. А что, если я предложу вам внести некоторое разнообразие, и мы с вами вдвоём поедем, конечно, не пообедать, а уже поужинать в один очень уютный ресторанчик? Отпразднуем окончание проверки, кстати, весьма успешное для вас лично. Ну и обговорим мои предложения.
Он продолжал очень внимательно смотреть на Наталью. Она спокойно поправила почти безупречно лежащие волосы, которые наконец-то научилась укладывать как надо. Чуть заметно повела плечами под отличной шёлковой блузкой и сказала:
— Хорошо, если ваша проверка, точнее, все ваши проверки действительно закончены, я не против.
Как выяснилось, предложений у Константина оказалось довольно много.
— Вы мне очень понравитесь, Наталья Ивановна, — выпалил он как-то. — Наталья? Я едва дождался окончания этого чёртова аудита, чтобы без нарушений этики сказать вам это. Если вы не возражаете, я хотел бы познакомиться с вами поближе. А чтобы времени для этого у нас было побольше, я предлагаю вам перейти на работу в мою компанию. Там экономист вашего класса сможет занять достойное его место. Но, впрочем, детали всего этого мы сможем обговорить уже вечером в ресторане, не правда ли?
— Скажите, Константин Юрьевич, а если я откажусь идти с вами в ресторан, предложение о работе останется в силе? — спросила она, подняв бровь каким-то новым движением, которое вряд ли бы узнал, например, Игорь, если бы мог её сейчас увидеть.
— Да, разумеется, — кивнул ей собеседник и тонко улыбнулся. — Но вот тогда быстрого карьерного роста я вам не обещаю.
Он был явно решительнее Игоря. Во всяком случае, слово «ресторан» он выговорил сам, чётко и твёрдо, явно зная, чего хочет. Константин оказался порядочным человеком и выполнил все свои обещания и даже перевыполнил, потому что через год после их знакомства и совместной работы он сделал Наталье предложение.
— Выходи за меня, Наталья, — произнёс он, надевая ей на палец кольцо с приличным бриллиантом. — Я не молод, да и я не смогу порадовать тебя детьми, если ты вдруг захочешь этого. Но всё остальное я в состоянии тебе обеспечить. Я здоров, вполне бодр, довольно состоятелен и привязался к твоей дочери. И искренне восхищаюсь тобой.
— А кто во мне тебя восхищает больше: женщина или экономист? — вдруг спросила Наталья.
Константин прищурился, внимательно посмотрел на неё и покачал головой.
— Костя, прости меня, — испугалась Наталья. — Прости, я просто дура, и шутки у меня соответствующие. Конечно же, я согласна.
Она вышла за Константина замуж, переехала в его загородный дом и зажила спокойной, обеспеченной, благополучной жизнью.
— Костя, я так больше не могу, — произнесла она через десять лет. — Прости, но это не жизнь, а просто существование рядом друг с другом. Я благодарна тебе за всё, но ты не любишь меня. Никогда не любил. И я тоже. Я думала, надеялась, что, может быть, получится, но нет, я не могу так жить. Я одна, и ты один.
И вдруг подумала, что если бы Игорь мог её сейчас услышать, он, наверное, умер бы от смеха. Ведь она говорит в точности теми же самыми словами, с которыми он когда-то расставался с ней.
— Ну что ж, может, ты и права, — произнёс Константин. — Всё-таки ты на редкость умная женщина.
— Что-то ты подозрительно спокоен, — прищурилась она. — А может, всё это для тебя весьма кстати? Наверное, насчёт твоего одиночества я ошиблась. Ты-то как раз не один. Что молчишь? Понятно. Ты такой же, как и все мужчины.
И она осталась одна, вернее, с подрастающей Татьяной. Конечно, они никогда ни в чём не нуждались. Они были обеспечены и благополучны, образованы и уверены в себе, но при этом ни минуты не были счастливы. Как иногда бывают счастливы те, у которых нет ничего, кроме настоящего искреннего чувства любви.
Татьяна выросла и пошла по стопам матери, в точности повторяя её путь, подобно тому как люди ходят по болоту, осторожно и аккуратно ставя ногу в отпечаток следа впереди идущего.
— Мам, я расстаюсь со Славкой, — заявила она недавно. — Я почти уверена, что он меня обманывает. Он что-то там всё время рвётся мне рассказать, объяснить, но я не хочу слушать всю эту ерунду. Всё равно ведь в этом наверняка нет ни слова правды. Верно?
— Ты расстаёшься со Славой? — переспросила Наталья дочь. — Мне он казался хорошим человеком, твой Слава. И он тебя любит, по крайней мере, так кажется со стороны.
— Знаешь, мама, я тоже его люблю, и это очень трудное решение, — вздохнула Таня. — Но и дурочкой я тоже быть не хочу.
Наталья смотрела на свою копию, слушала словно свои собственные мысли и рассуждения и не знала, почему ей так муторно на душе. Ведь Татьяна говорит такие правильные вещи. Да она ведь и сама так думает.
Из раздумий её вывел ворвавшийся в уши всё ещё далёкий, но явный собачий лай. Судя по всему, она всё же куда-то дошла. Через несколько минут между деревьями показались крыши и стены нескольких построек. Отправляясь по поручению бывшей свекрови к травнице-знахарке, Наталья почему-то воображала себе такую избушку, чуть ли не на курьих ножках, стоящую в лесной чащобе между кустом, похожим на страшилище, и старым обросшим мохом колодцем, с оборванной цепью, свисающей с ворота. На крыше избушки обязательно должны были расти мухоморы и корявое деревце, а крыльцо и дверь быть покосившимися. Почему она с такой сказочной красочностью представляла себе это место? Ну, наверное, это объяснялось занятиями его хозяйки. Всё-таки травница-знахарка — это, по её разумению, почти ведьма. А если она ещё и живёт в лесу, так тут и до Бабы-яги недалеко.
Однако то, что она увидела, добравшись, наконец, до высокого частокола, огораживающего двор, совсем с её представлениями не вязалось. Крепкий просторный дом сверкал чисто вымытыми стёклами. Крыша была покрыта новым и явно современным материалом, а крыльцо сияло свежестругаными досками. Наталье почему-то стало даже жаль своих заповедных фантазий. Не хватало ещё, чтобы из дома сейчас вышла этакая ухоженная тётя с перманентом, в лосинах и золотыми кольцами на руках и начала предлагать купить БАДы.
— Здравствуйте, — вдруг раздалось сбоку и почему-то снизу.
Сначала Наталья увидела колодец, который, как оказалось, всё-таки был, правда, тоже совсем не такой, как она недавно воображала. Крепкий, ровный сруб, яркое голубое пластиковое ведро, стоящее на краю, и надёжная, тоже явно новая верёвка на вороте окончательно разрушили ожидания старины и сказочной запущенности. Рядом стояла девчонка, тоже совершенно не похожая ни на кикимору, ни на гнома, ни на ещё какого-нибудь волшебного персонажа. Это был совершенно современный ребёнок лет шести-семи, одетый в джинсовый комбинезон, яркую футболку и кроссовки. Девочка смотрела, чуть улыбаясь, внимательно и лукаво, не сводя с Натальи огромных светло-зелёных глазищ.
— Какой интересный, редкий цвет глаз, — вдруг подумала Наталья. — Когда-то очень давно я видела такие глаза. Часто, долго и очень близко, так близко, что могла к ним прикоснуться, если хотела. И всегда хотела, и до сих пор хочу. Так, прекратить чушь какая-то. Совсем я от этого кислорода спятила, — одёрнула она себя. — Здравствуй, малышка, — произнесла она. — Скажи, а как мне Клавдию Андреевну повидать?
— А, так вы к бабуле, — кивнула девочка. — Наверное, за её лекарствами. А вы что, болеете?
«Болею, малышка. Только мою болезнь никакими травами и настойками не вылечить», — чуть не ответила Наталья. Да что же с ней такое в самом деле? Лес этот на неё что ли так действует? Или растревожили мысли, которые она успела передумать, пока топала до этого глухого угла.
— Скажи, солнышко, а у вас тут есть ещё кто-нибудь? У меня вон там, — она махнула в сторону, откуда пришла, — машина в грязи застряла. Мне помощь нужна.
— Так это сейчас дядя приедет и поможет вам. Он в лесу, скоро вернётся, — деловито кивнула девчонка.
— А ты здесь, значит, с бабушкой живёшь? — улыбнулась Наталья, успокоенная мыслью, что мужчины здесь какие-никакие всё же водятся.
— Да, живу на каникулах я тут, — пояснила девчушка, не переставая буравить Наталью глазищами.
Этот взгляд почему-то отзывался в женщине непонятной тревогой и нетерпением.
— Ой, здравствуйте, вы же, наверное, из города, милая, — услышала она со стороны дома. — Ну, Наташа, ну что же ты гостью в дом не ведёшь?
— Наташа? — удивилась гостья. — Получается, ты тоже Наталья, надо же. И я Наталья.
Девчонка, судя по всему, восприняла такое совпадение гораздо спокойнее женщины и, хмыкнув, понеслась к дому.
— Проходите, милая. Вы что же, пешком к нам добрались? Да как же так?
На крыльце стояла старая женщина, при взгляде на которую Наталья успокоенно вздохнула. Это, конечно, не была сказочная Баба-яга, но сгорбленная годами спина, морщинистое лицо, платок, завязанный под подрагивающим подбородком, и даже палочка, на которую она опиралась, стоя на верхней ступеньке, — всё это было вполне в духе полусказок. Правда, глаза, живые, блестящие, без малейших признаков старческой мути, кажущиеся удивительно зоркими и молодыми для обладательницы такого возраста, немного сбивали с толку. Казалось, что женщина зачем-то старается выглядеть старше, чем она есть на самом деле.
— Цвет опять этот цвет, — подумала Наталья. — Он меня просто преследует сегодня. Такой редкий, необычный, светло-зелёный с золотыми крапинками. Надо же, с тех пор, как... ну, с того самого времени я больше ни разу не видела таких глаз, а тут, извольте, в глухом лесу наткнулась на целое семейство.
— Заходите, вам же передохнуть надо. Вы уже, наверное, голодная и пить хотите. Да и ноги-то вы, похоже, стёрли, милые, — услышала она.
Женщина упорно называла её странным для незнакомых друг с другом людей словом «милая». И от этого становилось удивительно спокойно, легко и уютно, словно чья-то добрая мягкая рука ласково гладила по макушке, как в детстве.
Через полчаса накормленная до отвала Наталья блаженствовала, чувствуя, как расслабляются и благодарно отзываются в тазике с тёплой водой её натруженные ноги. Клавдия Андреевна действительно оказалась той самой травницей, к которой Наталья и была направлена бывшей свекровью. Она смотрела на гостю своими глазами необычного, невыносимо тревожного для Натальи цвета. И Наталья, с трудом оторвавшись от них, перевела взгляд на малышку, чтобы тут же опять вздрогнуть от светло-золотистой зелени, поблёскивающей между ресницами.
— Внучка у вас чудесная, — улыбнулась она, глядя, как девчушка деловито наливает молоко в блюдечко для нетерпеливо трущегося рядом огромного пушистого кота.
— Пострелёнок-то наш, это да, только она мне правнучка, — женщина тоже засветилась улыбкой.
— А знаете, мы-то с ней, оказывается, тёзки. Меня тоже Натальей зовут, — заявила Наталья.
— Ну тогда вы у нас почётный гость, — кивнула старушка. — В нашем семействе это имя особо почитается. Правда, мне кажется, что это что-то вроде проклятия. А может, я из ума выжила и ничего не понимаю?
— Если честно, я тоже ничего не поняла, — удивилась Наталья.
— О, это старая семейная история, грустная, но всё же очень светлая, — произнесла Клавдия Андреевна.
— Обожаю истории, особенно грустные и светлые, — улыбнулась Наталья.
— Ну что ж, нам с вами всё равно нашего мужчину ждать. Вам же машину нужно вызволить, — кивнула женщина, поставила перед гостьей кружку, исходящую травяными ароматами, и заговорила.
— Антон и Вера росли в счастливой, дружной и любящей семье. Их родители, молодые геологи, больше своей профессии любили только друг друга, особенно до рождения детей, двойняшек. А потом у них вообще всё перепуталось, и ни Ирина, ни Сергей не знали, что для них главное в этой жизни. Антошка и его вечно разбитые коленки, бесконечные поиски по стране, один свитер на двоих, Вера с перемазанной красками мордашкой, честная и трудная работа, песни сына или кудряшки дочери. Они не знали, да и не думали об этом. И никогда не выбирали, а просто любили всё это, любили всю свою жизнь сильно и горячо.
— Серёжка, — сердито выговаривала мужчине его старшая сестра Клавдия. — Вы когда уже за ум возьмётесь? У вас двое детей растут как сорная травка, а вы мотаетесь по стороне, перекати-поле какое-то. Прости, Господи!
— Клава, родная, ну не ругайся. Ну вот такие мы, — смеялся братец. — Да и не нужны мы близнятам. Ты с ними и сама чудесно справляешься.
— Отлично, вы устроились, как я погляжу, — ворчала женщина. — Сами, значит, прыгаете по карте, как две блохи, а я с вашими бандитами мучаюсь.
Говоря так, Клавдия сильно кривила душой. Сама, волей судьбы бездетная, племянников она обожала и готова была возиться с ними круглые сутки.
— Клавочка, дорогая моя, у нас Серёгина и последняя дальняя поездка, и всё. Оседаем в городе, — Сергей обнял сестру и взглянул на неё своими светло-зелёными глазами, посмотрел словно в зеркало, потому что у Клавдии радужка была точно такого же цвета, фамильного, упрямо переходящего в их семье из поколения в поколение, не позволяя примешаться к золотистой зелени ни единому микрону других цветов. — Обещаю, ещё одна поездка, и мы с Иркой становимся скучными городскими жителями. И каждый день все вчетвером таскаемся к тебе обедать и ужинать, а может, и завтракать, — резвился Сергей. — Больше никаких поездок, клянусь.
Клятву Сергей выполнил. Они действительно вернулись и больше никуда не поехали и не пошли никогда, потому что из последней экспедиции их обоих привезли в деревянных ящиках, вытащив из-под горной лавины. Так на руках у Клавдии оказались десятилетние Вера и Антон, две зеленоглазые бусинки из разорванного судьбой ожерелья. А через много лет, когда им исполнилось по двадцать, Вера вдруг, что называется, отчебучила: влюбилась, вышла замуж, родила дочь Машу, развелась и сделала всё это так стремительно, что Клавдия и Антон только диву давались и не успевали изумлённо моргать своими фамильными глазами. Дочь Веры, Маша, Антона очень любила с самого детства и много лет звала его папой. Антон всегда смеялся, что племянница погубила его личную жизнь, бесконечно компрометируя его перед девушками. А потом Антон влюбился сам, сильно и отчаянно, и, как потом выяснилось, раз и навсегда. Девушку звали Натальей.
— Теперь вы понимаете, Наташа, почему ваше имя для нас особенное? — спросила Клавдия Андреевна. — Она была студенткой, заканчивала экономический факультет. Антон был счастлив, как только мог. Он просто летал. Наш Антошка даже петь вслух начал впервые после того, как не стало родителей. И все мы были счастливы за него.
— И что дальше? — осторожно спросила Наталья замолчавшую женщину.
— А ничего, — Клавдия Андреевна вздохнула. — Она почему-то бросила Антона, просто ничего толком не объяснив, только сказала, что он подлец и обманщик, и запретила к себе приближаться. Вот такая грустная и странная история. Антон так больше и не любил, пытался, но ничего у него не получилось. И словно в насмешку над самим собой говорил Машку, племяшку свою, дочку Натальей назвать. Это же было совсем ни к чему, как мне казалось. Ну а что с ним поделаешь, с нашим последним романтиком? Я уж ему говорила сколько раз: хочешь род продолжить, женись, роди свою дочку и называй её как хочешь, раз тебе позарез своя Наталья понадобилась.
— Вам плохо? Что с вами, Наталья? — Клавдия Андреевна встревоженно смотрела на сидящую напротив женщину, которая внезапно побледнела, мучительно сглотнула и прикрыла глаза.
Она уже давно всё поняла. Не бывает таких совпадений. Девушка Наталья и парень Антон, его скупые и рваные, неохотные упоминания о погибших родителях и нежные слова вырастившей его тётке и сестре-близнеце, маленькая девочка Маша у него на руках. И главное свидетельство, неопровержимое и неумолимое: глаза. Его глаза, которыми сейчас смотрят на неё испуганная старушка и девочка. Значит, она слушает историю о самообмане, о глупости и упрямстве, о нежелании поверить и услышать, о слепоте и глухоте сердца и об огромной, фатальной, неисправимой ошибке, сделавшей её жизнь пустой и серой. Она слушает историю о себе.
— Нет, нет, ничего страшного, не беспокойтесь, — выдавила она из себя. — А у вас есть фотография Антона?
Она наконец произнесла вслух имя, которое много лет боялась хотя бы додумать до конца. Безжалостно глушила в себе, вырывала с корнем даже мысли о нём, но они снова и снова прорастали сквозь муть и ложь, которыми она наполнила свою жизнь. И тугой узел, на который она когда-то затянула в себе все чувства, зашевелился, заворочался, заболел непривычным живым теплом и вдруг распался, растаял и исчез, разом открыв всю её для чего-то огромного, светлого, необъятного.
— Фотография? — удивилась и растерялась Клавдия Андреевна. — Не знаю, но есть, конечно. Так, а зачем? Вон он сам идёт, наш Антон Сергеевич, собственной персоной.
Конечно, он изменился за эти почти тридцать лет, не мог не измениться, и всё равно остался в точности тем, кем был тогда. Он просто шагнул ей навстречу, внимательно вгляделся в её лицо, веря и не веря своим глазам, а потом, словно продолжая сомневаться в её реальности, взял её за руку.
— А пальцы у тебя нисколько не изменились, такие же тонкие и нежные, — прошептала она, удивляясь про себя, как вообще могла все эти годы жить без этого ощущения своей ладони в его руке.
А потом они поговорили, и этот разговор, опоздавший по милости Натальи на тридцать лет, всё равно оказался нужным, потому что кроме времени они, как выяснилось, ничего не потеряли и каждую минуту убеждались в этом.
— Я люблю тебя, Наташа, — произнёс он.
— И я люблю тебя, Антон, — ответила она.
А потом они поехали и вытащили из схватившейся под солнцем грязи её машину. И у Натальи было ощущение, что это её саму вдруг неведомая и благословенная сила выдернула из засохшего болота и потащила, ломая многолетнюю корку скуки и притворства, к воздуху, к свету, к чувствам, таким простым и понятным.
— Что же это ты, Наталья? Я тебя только-только нашёл, и вот ты уже убегаешь, — произнёс он, поймав её растерянный взгляд.
— Антон, я больше ни одной минуты не хочу жить без тебя, но у меня есть одно очень важное дело, невероятно срочное, понимаешь? Мне нужно спасти мою дочь, спасти Таньку от самой себя и от той глупости, которой я её наградила. Понимаешь? Ну вот у вас в семье по наследству цвет глаз передавался, а у нас — глупые убеждения и обиды. Надо это прекратить, срочно, понимаешь?
— Нет, — честно сознался Антон. — Но это неважно. Что ж, поехали. Я отвезу тебя в город, а потом мы будем с тобой разговаривать и смотреть друг на друга. А потом пойдём в кино, и я буду держать тебя за руку, как тогда, много лет назад. Помнишь?
— Помню. Всегда помнила. Каждую минуту и всегда мечтала, чтобы это повторилось, — произнесла Наталья, смаргивая слёзы.
— Танечка, доченька, мне нужно с тобой срочно поговорить. Давай встретимся как можно быстрее, немедленно, — кричала она в трубку.
Татьяна, красивая, молодая, уверенная в себе женщина, с изумлением смотрела на мать.
— Я не поняла. То есть ты хочешь, чтобы я всё бросила и немедленно нашла Славку и ни с того ни с сего вдруг начала просить у него прощения, что ли? Мама, ты что, с ума сошла? А кто мне всегда говорил, что мужчинам доверять себе дороже? Кто учил меня осторожности? Осторожности и снова осторожности?
— К чёрту всё, что я говорила. Найди Славу, выслушай его. И если ты не права, попроси прощения. И если права, тоже попроси прощения. Просто так, на всякий случай, — засмеялась Наталья. — Поверь мне, доченька, это так чудесно — слышать любимого человека и верить ему. Это самое прекрасное, что только может быть на свете. Поверь мне, уж я-то это точно знаю.
Мы часто носим в себе обиды, которые передаются по наследству, как цвет глаз или фамильные черты. Наталья, наученная матерью не верить мужчинам, потеряла единственного человека, который мог сделать её счастливой. И ту же самую ошибку едва не повторила её дочь. Но судьба дала Наталье второй шанс — не только вернуть любовь, но и спасти Таню от повторения её рокового пути. Потому что иногда, чтобы разорвать порочный круг, нужно признать свою неправоту и сказать: «Я была глупа. Прости». И тогда оказывается, что тридцать лет — не срок, когда речь идёт о настоящем чувстве. Оно просто ждало, терпеливо и преданно, пока мы перестанем бояться и поверим наконец, что любовь существует. Даже если все вокруг твердят обратное.
