Предыдущая часть:
За стеной тихо посапывала Саша. Кот, выбравшись из-за печки, запрыгнул на подоконник и уставился в окно на падающий снег, словно охранял их покой. Дом наполнялся теплом, которое не имело никакого отношения к печке.
Знаешь, — сказал Дмитрий, гладя её по волосам. — Я, кажется, начинаю понимать, почему меня сюда занесло. Не только из-за побега. А чтобы встретить вас.
Судьба? — Ольга подняла голову, в глазах блестели слёзы.
Судьба, — кивнул он. — Или механика. Механика жизни. Иногда, чтобы починить одну поломку, нужно разобрать весь механизм. И собрать заново, уже правильно.
Они стояли так долго, пока за окном не стих ветер и снег не перестал падать, укутав Доброводы в пушистую белую тишину.
Дмитрий смотрел на них, и внутри у него ворочалось тяжёлое, тёмное чувство. Не злость. Нет, злость — это горячо и бестолково. Это было твёрдое решение. Павел не отступит. Такие, как он, сытые хищники в дорогих пальто, не понимают слов «нет» и «нельзя». Они понимают только силу или страх потерять свою сытую жизнь.
Дмитрий надел куртку.
Я выйду, — бросил он коротко. — Надо позвонить, здесь связь плохая.
Ольга обернулась. Тревога плеснулась в её глазах, но она ничего не спросила. Просто кивнула, поплотнее запахивая халат на груди.
Дмитрий вышел на крыльцо. Морозный воздух обжёг лёгкие, прочищая мысли. Где-то вдалеке лаяла собака — лениво и беззлобно, просто для порядка. Небо было чистым, усыпанным звёздами, колючими и равнодушными.
Он достал телефон. Новая сим-карта, купленная у перекупщика на рынке, была чистой, как первый снег. Пальцы быстро набрали номер. Он помнил его наизусть, как помнил пин-коды от общих счетов, даты дней рождений и названия любимого коньяка Григория. Дружба умирает долго, но цифры остаются в памяти навсегда, как татуировка.
Гудки шли долго. Григорий, наверное, был в ресторане или в сауне, праздновал жизнь, которую украл.
Да. — Голос в трубке был вальяжным, чуть пьяным. На фоне играла музыка. — Кто это?
Привет, Гриша, — спокойно сказал Дмитрий.
Музыка на том конце мгновенно стихла, словно кто-то нажал кнопку «выкл» на всём мире. Слышно было только тяжёлое дыхание.
Дима. — Голос Григория дрогнул, потерял бархатистость. — Ты… Ты откуда? Тебя же искали…
Неважно, где я. Важно, что я помню.
Слушай, брат, — затараторил Григорий, включая свой привычный режим «свой в доску». — Тут такое дело, Валерия, она сама… Я не хотел. Так вышло. Бизнес есть бизнес, ты же понимаешь.
Заткнись. — Дмитрий произнёс это тихо, без эмоций, просто перекрыл кран словесного поноса. — Мне плевать на Валерию и на фирму плевать. Подавись ими.
А что тогда? Денег надо? Я переведу. Скажи, куда, сколько?
Мне нужна папка.
Какая папка? — Григорий явно не понимал или прикидывался.
Не придуривайся. Ты ведёшь дела с Павлом Савельевым. Он пристав, занимается отчуждением имущества должников. У вас схема отработана. Он арестовывает за копейки, ты выкупаешь через подставные фирмы, потом делите маржу.
Тишина в трубке стала плотной, осязаемой.
Ты бредишь, Дима. Никакого Савельева я не знаю.
Пять марта, — начал перечислять Дмитрий. Голос его был ровным, как кардиограмма покойника. — ООО «Вектор». Продажа складских помещений. Рыночная цена пятьдесят миллионов. Ушли за восемь. Подпись пристава Савельева. Двенадцатое мая. Квартира на Кутузовском ушла за треть цены. Покупатель — твоя тёща. Двадцатое августа. Продолжать? Или вспомним про счета на Кипре, к которым у меня до сих пор есть доступ? Я ведь не просто так сидел в том кресле, Гриша. Я всё видел. И чёрную кассу тоже.
Это был блеф лишь отчасти. Дмитрий знал о схемах, знал о счетах, но прямой связи с Павлом у него не было. Он просто сложил два и два. Григорий был труслив и жаден. Павел был властен и жаден. Они идеально подходили друг другу.
Что ты хочешь? — Голос Григория стал трезвым и злым.
Компромат на Савельева. Всё, что есть: переписки, сканы документов, записи разговоров. Я знаю, ты пишешь всех. У тебя паранойя.
Ты меня топишь. Если я сдам Павла, он меня уроет. У него связи в прокуратуре.
Если ты не сдашь Павла, я солью информацию о кипрских счетах в налоговую и финмониторинг прямо сейчас. Через пять минут твои счета заморозят. А завтра к тебе приедут ребята в масках. Выбирай, Гриша. Тюрьма за мошенничество в особо крупных или потеря одного полезного, но взорвавшегося пристава.
Дмитрий знал, какой выбор сделает Григорий. У таких людей нет друзей, есть только сообщники. И когда корабль тонет, они первыми скидывают балласт. Павел был балластом — опасным, тяжёлым, но заменяемым. А вот собственная шкура и деньги на Кипре — это святое.
Дай мне час, — сухо сказал Григорий. — Я скину архив в телегу. Но после этого мы квиты. Ты забываешь мой номер.
Я его уже забыл, — ответил Дмитрий и нажал отбой.
Он постоял ещё минуту, глядя на звёзды. Ветер шевелил голые ветки старой груши. Ему не было противно. Раньше, полгода назад, он бы посчитал такой шантаж неприемлемым. Но сейчас он понимал: с волками жить — по-волчьи выть. Благородство хорошо в рыцарских романах, а когда защищаешь женщину и ребёнка от ублюдка, все средства хороши.
Через два часа Дмитрий стоял на обочине трассы в пяти километрах от Добровод. Место он выбрал специально. Старая автобусная остановка, бетонная коробка, разрисованная местными подростками, освещённая единственным мигающим фонарём. Вокруг только степь и ночь. Идеальные декорации для финала плохой пьесы.
Павел приехал быстро. Видимо, Григорий успел предупредить его, или Дмитрий сам так точно рассчитал время звонка. Он позвонил Павлу сразу, как получил файлы.
Чёрный внедорожник вынырнул из темноты, ослепив Дмитрия ксеноновыми фарами. Машина остановилась резко, взметнув фонтан грязного снега. Павел вышел из машины. Он был зол. Бешенство исходило от него волнами, искажая красивое лицо. Он не привык, чтобы ему диктовали условия. Тем более кто? Беглый механик.
Ты покойник, Белов! — процедил он, подходя вплотную. Руки в кожаных перчатках сжимались в кулаки. — Ты хоть понимаешь, на кого пасть открыл? Я тебя в асфальт закатаю.
Дмитрий стоял спокойно, прислонившись спиной к облупленной стене остановки. Он даже руки из карманов не вынул.
Посмотри телефон, — сказал он.
Павел опешил от такой наглости.
Телефон открой, мессенджер. Я тебе скинул чтиво на ночь. Занимательно, кстати. Особенно аудиозапись от третьего сентября, там, где ты обсуждаешь откат на здание детского садика. «Эти сопливые переживут, а мне баню достраивать надо». Твои слова.
Павел побледнел. Даже в тусклом свете фонаря было видно, как кровь отлила от его лица, превратив его в серую маску. Он судорожно выхватил смартфон, начал листать, тыкать пальцем в экран. Его глаза бегали по строчкам, и с каждой секундой плечи опускались всё ниже. Спесь выходила из него, как воздух из проколотого колеса.
Григорий сдал его с потрохами. Там было всё: и взятки, и подделка подписей, и махинации с торгами. Это был не просто компромат, это был билет в один конец, лет на десять строгого режима.
Откуда? — прохрипел Павел. — Это Григорий? Это крыса!
Неважно, — перебил Дмитрий. — Важно, что копия этого архива лежит на сервере с таймером. Если со мной, с Ольгой или Сашей что-то случится, если хоть волос упадёт, через час это будет у генерального прокурора и во всех СМИ.
Павел поднял на него взгляд. В глазах больше не было власти. Там был страх. Страх загнанной крысы.
Чего ты хочешь? Денег? Я дам. Сколько? Пять миллионов? Десять?
Дмитрий посмотрел на него с брезгливостью. Как можно было бояться этого человека? Ты же просто пустой костюм, набитый дерьмом и амбициями.
Мне не нужны твои деньги, — сказал Дмитрий. — Ольге нужен развод и полный отказ от прав на ребёнка. Завтра же ты пришлёшь документы курьером, подписанные. И забудешь, как зовут Ольгу. Ты никогда её не видел. Саши для тебя не существует.
А если я… если ты попытаешься играть?
Голос Дмитрия стал тихим и страшным.
Я нажму кнопку. И, поверь, Павел, я сделаю это с удовольствием. Уходи красиво, пока есть куда. У тебя есть шанс свалить в Испанию или где там у тебя нора. Беги, Павел, пока твои друзья тебя сами не сожрали.
Павел стоял, сжимая в руках телефон. Он понимал, что проиграл. Это был мат, чистый, красивый мат в три хода. Он ничего не сказал, сплюнул в грязный снег под ноги Дмитрию, развернулся и пошёл к машине. Его походка изменилась. Исчезла барская вальяжность. Появилась сутулость старика.
Двигатель взревел, и внедорожник сорвался с места, разбрызгивая грязь, уносясь в темноту. Прочь от Добровод, прочь от Ольги, прочь из их жизни.
Дмитрий проводил удаляющиеся красные огни взглядом.
Шах и мат, — тихо сказал он в пустоту.
Он достал сигарету, закурил. Руки чуть дрожали — откат после напряжения. Всё кончилось. Призрак, мучивший Ольгу годами, растворился в ночи.
Дмитрий поднял голову к небу. Звёзды всё так же холодно сияли. Он глубоко затянулся, выбросил окурок в урну и пошёл пешком в сторону посёлка. Там, в тёплом доме, его ждали ватрушки, чай и две женщины, за которых он теперь отвечал перед самим собой и перед этим огромным, сложным небом.
Дорога под ногами похрустывала ледком, и этот звук казался Дмитрию лучшей музыкой на свете — музыкой свободы.
Москва в феврале напоминала старую, безнадёжно испорченную молью шубу — грязно-серая, местами облезлая до плешин асфальта, местами покрытая свалявшимися комьями снега, пропитанного едкими реагентами. Небо висело так низко, что, казалось, вот-вот зацепится своими рваными краями за ржавые антенны панельных многоэтажек в Бирюлёво, где Валерия теперь снимала эту убогую двушку.
Она сидела на крошечной кухне, зажатая между обшарпанным холодильником и столом, покрытым клеёнкой в мелкий, раздражающий цветочек. Линолеум на полу пузырился, как след от старого ожога, а из крана монотонно, с изощрённостью китайской пытки, капала вода, отсчитывая секунды её новой, никчёмной жизни. Напротив, прислонённое к стене, стояло старое трюмо с мутными пятнами по краям амальгамы. Зеркало было безжалостным — оно не умело льстить, как умели это делать подруги, пока им было выгодно.
Валерия медленно провела пальцем по щеке. Кожа, в которую за последние годы были вложены сотни тысяч — биоревитализация, филлеры, волшебные нити, — теперь казалась тусклой, пергаментной на ощупь. Её главным и, по сути, единственным активом всегда была внешность. Та самая валюта, которая, как она наивно полагала, не подвержена инфляции, не зависит от курсовых колебаний. Она привыкла торговать улыбкой, продавать многообещающий взгляд из-под накрашенных ресниц, сдавать в долгосрочную аренду свою точёную фигуру и умение вовремя промолчать. Но рынок, как это часто бывает, обвалился внезапно и бесповоротно.
Григорий исчез, бесследно растворился в офшорном тумане, оставив ей в наследство только горы долгов по кредиткам и заблокированные карты, на которые она так привыкла полагаться. Подруги, с которыми они когда-то распивали просекко на Патриарших, перестали брать трубку ровно в тот момент, когда по сарафанному радио разнеслось, что Валерия теперь токсичный актив, сбитый лётчик, с которым опасно даже просто появиться в одном ресторане.
Она налила себе вина из картонной коробки, купленной в ближайшей «Пятёрочке». Вкус был кислым, откровенно химическим, с противным послевкусием, от которого хотелось сплюнуть. Но дорогое шабли осталось в прошлой жизни, там же, где и её уверенность в завтрашнем дне, там же, где Дмитрий с его дурацкой привычкой решать все её проблемы, ничего не требуя взамен.
Дура, — сказала она своему отражению вслух. Голос прозвучал сипло, чужим.
Губы в зеркале скривились в некрасивой, злой гримасе. В уголках глаз она вдруг отчётливо разглядела не лучики смеха, а глубокие, прорезавшиеся морщины, полные застарелой злости. И её осенило страшное, леденящее открытие: она стареет не столько от времени, сколько от яда, который сама же в себе и вырабатывала годами. От вечной, разъедающей душу зависти к тем, у кого всё получалось лучше, от бесконечного, циничного просчёта «выгодно — невыгодно», от глухой ненависти к тем, кто, вопреки всему, оказывался счастливее её.
Дмитрий был её главным страховым полисом. Тем самым, который она, не задумываясь, порвала на мелкие кусочки и вышвырнула в мусоропровод, решив, что сорвала джек-пот в лице Григория. А теперь, глядя на своё осунувшееся лицо в мутном зеркале съёмной кухни, она с ужасом понимала, что тот лотерейный билет, на который она поставила, оказался фальшивкой. И возврата к прошлому нет — Дмитрий, тот самый надёжный и предсказуемый, навсегда остался где-то там, в заснеженных Доброводах, с другой женщиной и чужим ребёнком, которым он, кажется, готов был отдать всё то тепло, что когда-то принадлежало ей по праву.
Зеркало чуть дрогнуло от вибрации — за окном с грохотом прогрохотал запоздалый трамвай, и тонкая трещина, давно уже бежавшая через мутную амальгаму, наконец разделила лицо Валерии надвое. Одна половина ещё отчаянно пыталась казаться светской львицей, уставшей от побед, а вторая уже неумолимо превращалась в озлобленную, подурневшую тётку из очереди в районную поликлинику.
Она резко отвернулась. Смотреть в это зеркало больше не было сил. Финита ля комедия. Тяжёлый, пыльный занавес рухнул, и под ним не осталось ничего, кроме пустоты и горького осознания, что лучшие роли уже сыграны, а новых не предвидится.
А в Доброводах зима уходила красиво, с тем редким достоинством, с каким королевы передают трон своим юным наследницам. Сугробы осели, потемнели, напитались тяжёлой влагой, и воздух звенел от тысяч весёлых капель. Пахло мокрой корой, горьковатым дымком из печных труб и тем особым, ни с чем не сравнимым обещанием скорого, неминуемого тепла.
Дмитрий стоял в распахнутых настежь дверях своего нового гаража — просторного, утеплённого, пахнущего свежей древесной стружкой и машинным маслом. Теперь это была не просто мастерская, а, как шутил местный фельдшер, самый настоящий центр реабилитации железных пациентов. Сюда везли всё без разбора: от капризных иномарок разбогатевших фермеров до древних, ещё советских бензопил, которые никак не хотели умирать. Дмитрий, конечно, не стал миллионером. Счета в швейцарском банке у него по-прежнему не было, и роскошную яхту он мог позволить себе разве что надувную, да и ту — исключительно для спокойной рыбалки на реке. Но у него появилось нечто гораздо более ценное, то, чего не купишь ни за какие биткоины. У него появилось спокойствие. Настоящее, глубокое, до самого дна.
Он привычным движением вытер руки промасленной ветошью и вышел во двор. Солнце, яркое, уже по-весеннему дерзкое и тёплое, ударило в глаза, заставив на мгновение сощуриться. По расчищенной от снега дорожке, весело шлёпая резиновыми сапожками по лужам, бежала Саша. Девочка неузнаваемо изменилась за эти месяцы. Она заметно вытянулась, похудела и стала какой-то ладной, щёки налились здоровым деревенским румянцем, а главное — из её глаз исчез тот пугающий, недетский холод. Теперь она без умолку верещала, пытаясь командовать рыжим разбойником. Кот, раздобревший на местных сметане и жирных мышах до размеров небольшого мехового дирижабля, вальяжно возлежал на поленнице, лениво подёргивая кончиком хвоста в ответ на хозяйкины капризы. Его драное ухо давно зажило, превратившись в брутальный, вызывающий шрам, которым он, казалось, безмерно гордился.
На крыльцо вышла Ольга. Дмитрий залюбовался ею, как залюбовался бы впервые увиденным рассветом. Не было в ней ни капли той глянцевой, хищной, выставленной напоказ красоты, которая когда-то сводила его с ума в Валерии. Ольга была совершенно другой — тёплой, уютной, по-настоящему живой. В простом растянутом свитере, в старых джинсах, с небрежно заколотыми на затылке волосами, из-под которых выбивались непослушные пряди, она казалась ему сейчас самой прекрасной женщиной на всей земле.
Перерыв, мастер! — крикнула она, широко улыбаясь. — Иди скорее, пока оладьи совсем не остыли!
Она несла поднос с двумя дымящимися кружками чая и вазочкой с вишнёвым вареньем, от которого у Дмитрия каждый раз сводило скулы от предвкушения.
Он подошёл, принял у неё поднос, но заходить в дом не торопился. Поставил чашки на деревянные перила веранды, обнял Ольгу за плечи и осторожно притянул к себе. От неё пахло ванилью, свежей выпечкой и ещё чем-то неуловимо родным, от чего внутри разливалось ровное, уютное тепло. Она доверчиво прижалась к нему, положив голову на плечо и прикрыв глаза.
Тётя Рая звонила, — тихо, словно нехотя нарушая тишину, сказала Ольга. — Говорит, весной хочет продавать этот дом. Детям в городе ипотеку надо закрывать, сама понимаешь.
Дмитрий почувствовал, как она незаметно напряглась, как каждая клеточка её тела на мгновение окаменела. Старый, застарелый страх потерять вдруг обретённую почву под ногами всё ещё жил в ней, даже сейчас, запрятанный глубоко-глубоко.
И сколько она хочет? — спокойно спросил Дмитрий, продолжая гладить её по спине широкой, успокаивающей ладонью.
Много, — Ольга вздохнула. — Для нас, по крайней мере, много. Если считать по-честному.
Ничего, — он легко поцеловал её в висок, в самую тонкую кожу. — У меня, между прочим, заказов уже на два месяца вперёд. И Петрович вчера заходил, предлагал в долю войти, сервис расширять. Купим. Не этот, так другой дом, ещё лучше. Оль, ты пойми: дом — это ведь не стены. Это мы. Где мы, там и дом.
Она подняла на него глаза, и в них больше не было ни тени той затравленности, с которой он впервые увидел её в вагоне поезда. В них плескалась любовь — глубокая, спокойная, надёжная, как широкая равнинная река.
Ты правда так думаешь? — спросила она едва слышно.
Я знаю, — ответил он просто.
В этот момент к ним, как маленький ураган, подлетела Саша. Она волокла за ухо своего неизменного зайца, который за эту долгую зиму перенёс ещё три серьёзные операции и теперь щеголял живописной заплаткой из старых джинсов на круглом брюхе.
Пап! — звонко, на всю улицу, крикнула она. — Смотри, рыжий бабочку поймал! Прямо зимой!
Слово «пап» вылетело из неё легко и естественно, как воздушный шарик, отпущенный в небо. Ольга замерла, боясь пошевелиться. Дмитрий почувствовал, как сердце на миг остановилось, а потом забилось часто-часто, с какой-то новой, доселе неведомой силой. Она назвала его так впервые. Без просьб, без долгих и трудных репетиций. Просто потому, что так чувствовала здесь и сейчас.
Он мгновенно подхватил девочку на руки, высоко подбросил вверх, к синему, до боли яркому небу. Саша заливисто захохотала, болтая в воздухе ногами в смешных резиновых сапожках.
Это не бабочка, Александра, — засмеялся он в ответ, заглядывая в её сияющие, счастливые глаза. — Это самая обычная моль из сарая. Но для настоящего охотника, как ты, и моль — вполне себе дичь!
Он осторожно поставил её на землю, и она, подхватив зайца, немедленно умчалась обратно — спасать бедное насекомое от наглого, разомлевшего на солнце кота.
Дмитрий снова обнял Ольгу, прижимая к себе уже крепче, надёжнее. Они стояли на крыльце своего — пока ещё не купленного, чужого по документам, но уже такого невероятно родного — дома. Ветер приятно шумел в голых ещё верхушках старых груш, обещая скорое пробуждение. Где-то далеко-далеко, в каком-то другом, почти забытом мире, остались шумные рестораны, фальшивые, натянутые улыбки, липкое предательство и животный страх. Остались люди-манекены и люди-волки. А здесь был только запах талого снега, терпкий вкус остывающего чая с мятой и ни с чем не сравнимое, пьянящее ощущение полной, абсолютной свободы.
Истинное счастье, как вдруг отчётливо понял Дмитрий, наступает не тогда, когда у тебя есть всё, о чём можно мечтать. Оно приходит, когда, входя в собственный дом, тебе не нужно с опаской оглядываться назад, когда спина перестаёт ждать неожиданного удара, а сердце — подвоха от самых близких.
Он посмотрел на дорогу, уходящую к самому горизонту. Она была совершенно пуста, теряясь в дрожащем мареве наступающего весеннего дня. Никто не гнался за ними, никто не прятался в придорожных кустах, никто не следил из тёмных окон. Прошлое наконец отпустило их, поняв, что здесь, в этой новой жизни, ему нечего ловить.
Чай совсем остынет, — тихо напомнила Ольга, касаясь его руки.
Пусть стынет, — ответил Дмитрий, не отрывая взгляда от далёкой линии горизонта, где небо встречалось с землёй. — Мы никуда не спешим, Оль. Совсем. У нас впереди, понимаешь, целая жизнь.
Он всё-таки взял чашку, сделал большой, обжигающий глоток. Чай был сладким, крепким, с лёгким прохладным привкусом мяты. Наверное, именно так и должна была пахнуть настоящая победа. Не порохом, не потом и кровью, а мятой и ярким февральским солнцем. Самый заслуженный финал для тех, кто однажды нашёл в себе силы не побояться и начать всё заново. С чистого, пока ещё хрупкого, но такого долгожданного листа.