На сцену вышли мамонты
Лето в том году выдалось на редкость ровным. Температура воздуха не доползала до плюс двадцати пяти и не скатывалась ниже девятнадцати. Регулярные ночные дождики, словно из лейки заботливой хозяйки, в меру орошали землю, не превращая её в жижу, а лишь утоляя жажду растений и остального биоценоза. Ни тебе грязи, ни засухи. Благодать.
Уморительные морды
…Марья только что вместе с Сашкой закрыла очередной гештальт перед планетой. Проект «Возрождение» по восстановлению древних, особо интересных и безопасных животных удался на славу. Теперь с лёгкой руки государыни в заповедниках Евразии бродила пара десятков косматых мамонтов, похожих на ожившие курганы. В лесных массивах уже паслись стада могучих туров, перестраивавших ландшафт под древние экосистемы. В прозрачной воде океанариумов неспешно, словно пенсионерки на курорте, проплывали стеллеровы коровы, чьё миролюбие уже вошло в поговорку.
А на островных фермах, словно пушистые реликвии, копошились доверчивые, неуклюжие додо. Эти пернатые колобки сами не понимали, как им удалось стать звёздами экотуризма. С виду страшненький, но обаятельный сумчатый тилацин, он же тасманийский тигр, уже бесшумно скользил по ночным тропам заповедников.
Мир осторожно, но уверенно возвращал утраченное, чтобы изучать и любоваться. И радоваться, что исправлена хотя бы минималка исторических преступлений людей против животных.
И тут случилось непредвиденное: вся эта старая новая братия, воскресшая из небытия, потянулась друг к другу. Синдром чужаков сработал, страх перед аборигенами. Пришлось Марье выделить им целый парк на берегу Баренцева моря.
Когда всех трудов покидала его, окинула прощальным взглядом возрождённую фауну, которая вышла её провожать. Это было нечто!
Времена схлестнулись и связались в ячеистые петельки, из которых теперь, как ни в чём ни бывало, выглядывали морды диковинных зверей – от величественных до уморительных.
Вожак мамонтов застыл на пригорке мохнатой глыбой на фоне заката. Шерсть его свисала космами, а белые бивни, закрученные в спирали, смотрелись как арт-объекты. Он неторопливо двинулся к Марье с достоинством существа, которое старше любого мегалита. Ступал мягко, по пути прихватывая хоботом с верхушек деревьев самые сочные листочки, точно проверяя: тот ли мир ему вернули? Не подменили ли?
Туры вышли из леса, и свет померк от их мощи и стати. Вперёд выдвинулся самый крупный из них: черномастый бык с белой полосой вдоль хребта. Короткие, острые рога торчали, как копья на громадной голове, а маленькие глаза глядели на мир с недоверчивостью бывалого задиры. Под лоснящейся шкурой перекатывался каждый мускул. Он отдулся, ударил копытом, и земля отозвалась басовитым гулом: мол, слышу, командир.
В прозрачной воде залива лежали огромные, тёмные валуны, которые с ленцой переваливались с боку на бок. Это были они, водяные вегетарианцы, стеллеровы коровы. Гладкие, с раздвоенными хвостами, они мирно щипали водоросли, словно на подводном лугу. Иногда поднимали маленькие головы и с довольным фырканьем пускали фонтанчики брызг. От них веяло такой безмятежностью, что даже волны, казалось, бились о берег на цыпочках, чтобы не спугнуть это сонное, первозданное спокойствие.
Стайка доисторических птиц додо доковыляла до Марьи по тропинке, забавно переваливаясь с боку на бок, словно пернатые колобки. Они щёлкали клювами и махали крошечными крылышками, которые, хоть и были бесполезны для полёта, зато отлично подходили для трогательности.
Тилацин тенью скользнул между стволами. Спина в тёмно-серых полосах делала его похожим на призрака, сложение было волчьим – поджарым. Он остановился с осторожной грацией, повёл острой мордой, втягивая воздух. Пасть приоткрылась, обнажив сабли-зубы, и раздался зевок-треск, какой не издаёт ни один зверь в современном мире. Секунда – и его уже не было, только кусты качнулись.
Синтез-шминтез
…Но жемчужиной проекта были не они. Самым фантастическим пунктом стало возрождение белоснегов.
Тут пришлось попотеть. Лемурийский известняк не сохранил скелетов за столько тысяч лет. Лемурия рассыпалась в прах бесследно. Остались лишь изображения на фресках в подводных пещерах да сновидческая картина художника-прозорливца, сумевшего заглянуть в прошлое на тридцать тысячелетий.
Биогенетики придумали штуку под названием визуальная реконструкция. Или если ещё мудрёнее: палео-образный синтез. Нейросети, обученной на миллионах окаменелостей, скормили изображения, она проанализировала их и сопоставила с эволюционным древом: пропорции тела, строение черепа, постановку конечностей, характерный изгиб хребта. Вычислила ближайших родственников и выдала геном. Вот так методом обратной сборки, через десятки тысяч итераций, на свет появилось существо, идентичное тому, что ступало по лемурийской земле за миллион лет до всемирного потопа.
И вот теперь белоснеги, голубовато-белые гиганты, отдалённо напоминавшие лошадей-переростков, разбрелись по заповедным лугам, приноравливаясь к вкусу современной травы и листвы.
Применение им нашли мгновенно. Эти живые газонокосилки неспешно перемещались по плато, выщипывая траву до корней и стимулируя интенсивный их рост. Своим весом они уплотняли почву, что сохраняло влагу. А навоз их стал лучшим удобрением.
В парках и дендрариях они превратились в живые скульптуры. Туристы съезжались со всего света, чтобы просто сидеть и смотреть на этих великанов, обретая неведомый покой.
А потом раскрылось их лечебное свойство. Инфразвук, издаваемый белоснегами на грани слышимости, но ощутимый всем телом, совпал с частотой, стимулирующей регенерацию нервных тканей. Дети с травмами позвоночника, проведя час рядом с лежащим увальнем, выздоравливали.
Эти звери стали ходячими антидепрессантами и приютами для уставших душ.
Ни шерсти, ни хвоста, только плавные, обтекаемые линии. Умные и доверчивые глаза. Достоинство патриархов. Каждый шаг на коротких толстых ногах отдавался утробным эхом, словно сама земля здоровалась. Укладывался такой вот лежебока на траву, и казалось, что посреди лета вырос сугроб.
Нрав у белоснегов оказался философский и младенческий одновременно. Можно было подойти, прижаться щекой к тёплому боку и слушать, как внутри урчит перевариваемое сено, и этот звук действовал лучше любого снотворного.
Ребятишки взбирались на белоснега по специальной лесенке, и он осторожно катал их, то и дело поворачивая голову, чтобы проверить: хорошо ли седокам?
Но прежде чем выпустить их в природу, экологи и генетики во главе с Александром Огневым хорошо поломали голову: как сохранить эти диковины, чтобы они не расплодились и не сожрали весь растительный покров?
Ответ подсказал Саша. В геном белоснегов встроили репродуктивный таймер. Настроили его срабатывать лишь раз в двадцать лет, когда Землю посещала комета Ник-Нак. В крови великанов был запрограммирован гормональный всплеск, запускающий брачные игры на сутки. Кто не успеет, тот опоздает. Механизм отключится до следующего визита кометы.
Десяток белоснежат от каждой самки никак не навредят планете. Вид не выродится, но и не захватит территории. Кто-то из учёных даже пошутил: «Белоснеги будут размножаться редко, да метко».
С мамонтами эти горы доброты установили нейтралитет старших. Те и другие – гиганты, им нечего делить: мамонты объедают ветки, белоснеги щиплют траву. Если стада встречались, вожаки обменивались долгими, многозначительными взглядами, после чего расходились, как корабли в море. Никакой вражды, но и особой дружбы – только взаимное уважение.
Молодые туры пытались бодаться. Белоснеги подставляли толстый бок, сносили удар и отечески отпихивали нахала. Тур отлетал, вставал, отряхивался и больше не лез. Со временем бычары усвоили: белоснеги – это такие живые горы, которые лучше обходить стороной.
С тилацинами выстроился симбиоз. Допотопные тигры охотились на грызунов, те распугивали мелкую живность, взрыхлявшую почву, в бороздки попадали семена любимых белоснегами растений. А те, в свою очередь, оставляли после себя богатые микроэлементами лепёшки, в которых копошились червячки, любимое лакомство сумчатых. Так два вида без единого слова выстроили кооперацию.
А вот с додо сложилась прямо-таки трогательная дружба. Толстые, несуразные пращуры птиц обожали пастись в тени белых великанов. Они забирались на них и дремали на тёплых боках. Гиганты не возражали.
Добряки везде как дома
– Они вписались! – с улыбкой сказала государыня Саше, прощально оглядывая плато с горки. Внизу паслись белоснеги, вокруг них хлопотали додо, вдали солидно шествовали мамонты, по краям поля рыскали тилацины. – Помнишь, как мы боялись баланс нарушить? А они просто нашли свои места. Поняли, что в новом мире надо жить в мире.
– Да, мам, – согласился Саша. – Белоснеги совместили древний инстинкт и новый геном. Стали не захватчиками, а гостями в мире, который когда-то был их по праву рождения. Эти добряки, кажись, окончательно прописались у нас с их кометными свадьбами, дипломатией и нежной дружбой в нагрузку.
Перебесился и смирился
Они расстались с пришельцами из прошлого, поручив наблюдение за ними зоологам и натуралистам. Марья устало крутанулась, мысленно нарисовав резиденцию Андрея.
Но попала… на ипподром.
Среди лесных урочищ, на широкой долине с речушками и овражками кто-то совершал выездку арабского жеребца. За ними хвостиком скакали кобылицы. Красота была неописуемая.
Марья залюбовалась сложными аллюрами под чарующую мелодию. Ей тут же безумно захотелось присоединиться. Но вдруг она ни с того ни с сего оробела.
Всадник заметил её и помахал рукой в белой перчатке. Она ответила тем же. И наездник, похлопав коня по шее, погнал его в сторону гостьи.
Когда Марья разглядела наездника, у неё подкосились ноги, и она шлёпнулась в траву.
Царь Святослава подскакал, осадил лошадь и спрыгнул. Бордовая бархатная рубашка, белые бриджи, золотой свет заката – он был чертовски хорош.
– Какая леди и без охраны! – ласково улыбнулся он. – Ну и как ты рассекретила мой прогулочный полигон? Протаранила защитное поле? Хотя ты всегда была танком. Я тут себе мирно зализываю раны, которые ты мне нанесла, а ты – вот она. И, по странному совпадению, именно сегодня истекают Андрюшкины полгода. Явилась к законному мужу?
– Я нечаянно… – пролепетала Марья. – Не понимаю... Я же в «Кедры» целилась.
– А твоё подсознание нарисовало меня. Соскучилось оно по мне, вот что. Вижу, ты так и не вырвала меня из своего сердца, хотя обещаниями ещё как размахивала.
– Спорить не буду, Свят. Пожалуй, уже отчалю. Прости.
– Да не хочешь ты отчалить, милая, – он взял её за руку. И Марью шибануло током.
– Я уже давно перебесился, родная. Смирился. И Огнев тут же, как по волшебству, сдался. Думали от меня отделаться? Не вышло. Мы с ним уже всё порешали. И совместной магической дугой перенаправили тебя сюда. Больше наш график нарушать не будем.
– А разве ты не завёл себе подружку? – вырвалось у неё.
– Опять ревнуешь? Ты неисправима! С чего бы мне при живой жене заводить подружку? Даже если эта блудливая жёнка то и дело убегает от меня к любовнику.
– Не ври! Сами меня перебрасываете, как горячую картошку.
– Хватит лясы точить, болтушка! – Он шагнул ближе. – Я истосковася. Пора обниматься. А то у меня от воздержания уже бивни скоро, как у тех мамонтов, отрастут. Так что давай, не томи организм.
Романов взял в свои горячие шершавые ладони её нежное, прохладное лицо. Вгляделся в прищуренные мерцающие глаза, где плескалось сразу столько всего, что захватывало дух. Со всхлипом притиснул её к себе. Приподнял и ещё крепче вжал в себя так, словно хотел, чтобы между ними не осталось даже памяти о раздельности.
– Умирал по тебе. Не мог дышать без моей любимки. Хоть режь, хоть трави, хоть руби. Ты мой воздух. Моя совесть. Моя бессонница и мой покой. Любишь меня?
Она закрыла глаза, и сквозь тонкие её веки полыхнуло таким светом, что он засмеялся – счастливо, по-мальчишечьи.
А она севшим, сорванным голосом выдавила:
– Спрашиваешь ещё!
Он оглаживал её, кружил, обнимал. И весь мир смазался для них в золотую акварель.
– Знаю, любишь меня до поросячьего визга! – И это взаимно! И это нерушимо! – прокричал он в небо. В ответ заверещала какая-то испуганная птица, а солнце... подмигнуло.
Он остановился. Поставил её на землю, но не отпустил. Торжественно сказал:
– Марьюшка, прожитая нами бурная тысяча лет была дорогой сюда, к этому мгновению. К моим рукам. И теперь мы счастливо заживём вдвоём, даже если мироздание вздумает рухнуть.
Взволнованный ветер принёс откуда-то тонкий, невыразимо прекрасный аромат цветущего виноградника. И он показался обоим божественной подписью под их воссоединением.
Продолжение следует
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская