– Я завтра с девочками хочу после работы посидеть, – Лена сказала это, не поворачиваясь от разделочной доски. Нож стучал по огурцу ровно и быстро. – Ты же заберешь Настю из художки?
– Заберу, – я налил себе чай и сел за стол. – Во сколько?
– К семи... Может, чуть позже.
Я согласился. Обычный вечер. Димка делал уроки у себя в комнате, Настя рисовала в зале. Лена резала салат на ужин, и все это было настолько привычным, что я даже не сомневался, что что-то не так.
Мы с Леной вместе двадцать лет. Познакомились в десятом классе – я пересел к ней за парту на физике, потому что мой сосед заболел. И так и остался. На выпускном уже были парой, через год подали заявление.
Она у меня первая. И я думал, что единственная. Не потому что я какой-то наивный романтик. Просто так вышло. Я не искал других женщин, мне это было не нужно. У нас все было хорошо – быт, разговоры, постель, планы. Мы не ссорились громко, не хлопали дверьми, не устраивали сцен. Я приходил с работы, и мне было хорошо дома. Казалось бы – чего еще надо.
Весной будет двадцать лет, как мы расписались. Я уже думал, куда ее повезти – она давно хотела в Калининград, посмотреть на море не летом, а в межсезонье. Я даже присматривал отель. Бронировать не стал, решил ближе к делу.
Настя подбежала к столу и вклинилась между мной и чашкой.
– Пап, посмотри, я нарисовала маму.
Я посмотрел. На рисунке была Лена – длинные волосы, улыбка, платье в горошек. Настя нарисовала ей огромные глаза, как в мультиках.
– Похожа, – я потрепал ее по голове. – Только у мамы глаза поменьше.
– Это художественное преувеличение, – серьезно сказала Настя.
Лена засмеялась, я тоже. Обычный вечер. Ничего не предвещало беды.
На следующий день я уехал с работы раньше обычного. Начальник отпустил после обеда – на объекте все было готово, ждали только проверку в пятницу. Я решил заехать в строительный магазин на Войковской – купить плинтус для коридора. Он уже полгода стоял в списке дел, и все никак не доходили руки.
Я припарковался у торгового центра и пошел ко входу.
И тогда я их увидел.
Лена была в объятиях незнакомого мужчины – высокий, в темной куртке, моего возраста.
Я стоял на парковке с ключами в руке и не мог сдвинуться с места. Ноги не шли. Я смотрел, как они заходят в кафе на углу, и пытался найти объяснение. Может, коллега. Может, старый знакомый. Может, я все не так понял.
Но я понял все правильно.
Домой я приехал раньше Лены. Сел на кухне. Чайник не включал. Плинтус не купил. Сидел и смотрел на стол, на котором еще стояла тарелка от утреннего завтрака Насти – с крошками от печенья.
Лена вернулась в половине восьмого. Веселая, раскрасневшаяся. Поставила сумку на тумбочку, заглянула на кухню.
– Привет, ты рано сегодня. Настю забрал?
– Забрал.
– Все нормально? – она посмотрела на меня внимательнее. – Ты какой-то бледный.
– Как посидели с девочками? – я услышал свой голос и сам его не узнал. Ровный, сухой, чужой.
– Хорошо, – Лена открыла холодильник. – В новое место ходили, на Пятницкой. Вкусные десерты.
И она начала рассказывать про тирамису и про то, как Ирка опять жаловалась на своего мужа. Я слушал и думал, что три часа назад видел ее с другим мужчиной на Войковской. Не на Пятницкой. Не с подругами.
Я не сказал ей в тот вечер. Не смог. Дети были дома, Настя крутилась рядом, Димка вышел из комнаты ужинать. Я сидел за столом, ел, отвечал на вопросы, помогал Насте с математикой. И весь вечер меня не покидало ощущение, что я играю роль в спектакле, где все знают текст, кроме меня.
Ночью я лежал рядом с Леной и слушал, как она дышит. Ровно, спокойно. Заснула за пять минут, как обычно. А я смотрел в потолок и не мог закрыть глаза. Мне было тридцать семь лет, двадцать из них я прожил с одной женщиной, и я не представлял, что такое может случится со мной.
Весь следующий день я прокручивал в голове увиденное. Может, я ошибся. Может, это был просто знакомый. Но я вспоминал, как он ее обнимал, как они вместе зашли в кафе – и понимал, что не ошибся. Так не ведут себя с коллегами. Так ведут себя с теми, с кем привыкли быть рядом.
К вечеру я решил – спрошу прямо. Без крика, без обвинений. Просто спрошу.
Лена пришла в шесть. Мы сели на кухне друг против друга. Лена держала кружку с чаем и смотрела на меня с легким беспокойством – наверное, ждала разговора про работу или про деньги.
– Лен, – я сказал это тихо, – я вчера был на Войковской. Уехал раньше.
Она не изменилась в лице. Просто перестала пить.
– И я тебя видел. С мужчиной. Около кафе.
Тишина. Я слышал, как за стеной Димка переключил музыку.
Лена осторожно поставила кружку на стол.
– Андрей...
– Просто скажи правду.
И она сказала. Его зовут Олег. Три года. Познакомились на рабочей конференции. Сначала разговоры, потом обеды вдвоем, потом все остальное.
– Почему? – я выдавил одно слово.
Лена молчала долго. Потом сказала:
– Я не знаю, как объяснить. Мне стало скучно. Не с тобой – со всем. С жизнью. Одно и то же каждый день, каждый год. А он был новый. И мне с ним было интересно.
– Скучно, – я повторил. Слово показалось мне каким-то маленьким для того, что оно разрушило. Двадцать лет, двое детей, общий дом – и скучно.
– Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, – Лена сказала это тихо.
– Нет. Не понимаешь.
Она опустила глаза.
– Были моменты, когда я хотела уйти, – Лена говорила, не поднимая взгляда. – К нему. Забрать вещи. Были мысли бросить все – и тебя, и детей.
Я встал. Ноги плохо держали. Вышел в коридор, прислонился к стене. Из детской доносился голос Насти – она разговаривала с подружкой по видеозвонку, хохотала над чем-то. Моя дочь. Которую Лена была готова оставить.
Я вернулся на кухню.
– Он знает, что ты замужем?
– Да.
– Ты с ним до сих пор?
Пауза. Лена кивнула.
– Три года. И ты ни разу не подумала, что я имею право знать?
– Я боялась, – голос у нее впервые дрогнул. – Боялась потерять семью.
– Ты ее уже потеряла!
– Если ты решишь, что не можешь жить с этим, – она говорила сквозь слезы, – я пойму. Уеду к маме. Квартиру оставлю тебе и детям.
Она предлагала развестись. Тихо, без торга – как будто держала этот вариант наготове. И это ударило меня сильнее, чем все остальное. Потому что значило одно: она давно допускала, что я узнаю. И заранее решила, как будет действовать.
Я не ответил. Вышел из кухни, закрылся в ванной, включил воду и стоял под душем, нужно было принять решение.
---
Пять дней я жил рядом с Леной и не мог ни простить, ни уйти. Утром – завтрак за одним столом. Вечером – ужин, уроки с детьми, обычные разговоры. Со стороны – семья как семья. Но я спал на диване в зале, а она – в спальне. Настя спросила, почему папа не в кровати. Я соврал – спина болит, на жестком удобнее.
Каждую ночь я лежал и прокручивал одно и то же. Три года. Все время, когда она говорила «задержусь на работе», «пойду с девочками», «планерки до восьми» – я верил. Ни разу не проверил. Потому что зачем проверять человека, с которым ты двадцать лет.
На пятый вечер, когда дети уснули, я вышел на кухню. Лена сидела за столом.
– Я не знаю, смогу ли простить, – я сел против нее. – Не знаю. Но хочу попробовать.
Она подняла глаза. И я увидел в них надежду – живую, голодную, от которой мне стало не легче, а тяжелее.
– Но у меня условие.
– Какое?
– Ты расскажешь мне все. С самого начала. Каждую встречу, когда врала мне – куда шла, что придумывала. Каждый вечер, когда ты была с ним, а я думал, что ты на работе. Все. До последнего слова.
Лена смотрела на меня так, как будто я попросил невозможное.
– Зачем тебе это?
– Потому что три года моей жизни были враньем. И я хочу знать, какой была правда.
– Андрей, это же сделает только хуже, – она покачала головой. – Зачем тебе детали? Я виновата, я признаю. Давай просто решим, как жить дальше.
– Нет, – я сказал это спокойно. – Не «просто решим». Ты три года решала за нас двоих. Теперь моя очередь. И мне нужна правда. Полная.
Она молчала. Потом кивнула.
– Хорошо. Спрашивай.
И я начал спрашивать.
Мы сидели на кухне, и я задавал вопросы. Когда была первая встреча? Где? Что она сказала мне в тот день? Сколько раз в месяц они виделись? Были ли общие планы? Знали ли подруги? Говорила ли она ему обо мне?
Лена отвечала. Иногда сразу, иногда после паузы. Иногда плакала. Иногда говорила спокойным голосом – и от этого мне делалось хуже, потому что спокойный голос означал, что она вспоминает без боли.
Я узнал, что первый раз они встретились в гостинице на Тверской. Что в тот вечер Лена сказала мне – едет к маме помочь с ремонтом. И я отвез ее до вокзала. До вокзала, с которого она никуда не уехала.
Я узнал, что ее подруга Ирка знала с самого начала. Та самая Ирка, которая приходила к нам на Новый год и говорила: «Андрюх, ты лучший муж из всех, кого я знаю». Я наливал ей вино и улыбался. А она знала.
Я узнал, что Лена ездила с ним в Питер на выходные – в тот раз, когда сказала про командировку. А я сидел с детьми, готовил им блины на завтрак и думал о том, какой я понимающий муж.
С каждым ответом становилось хуже. Каждая новая деталь была больно. Знал, что будет больно. И все равно продолжа расспрашивать.
После Лена сказала:
– Андрей, хватит. Ты себя уничтожаешь.
– Я еще не все спросил.
– Ты уже все знаешь. Что тебе это дает?
Я промолчал. Потому что сам не мог ответить. Мне казалось – если узнаю все до конца, смогу принять решение. Полная картина поможет понять: можно это простить или нельзя. Но с каждым фактом решение не приближалось, а отдалялось.
Лена рассказала, что полтора года назад хотела уйти всерьез.
– Почему осталась? – спросил я.
– Потому что не смогла, – она сказала тихо. – Не из-за тебя. Из-за Насти. Она утром нарисовала мне открытку с сердечком и положила на подушку. И я не смогла уйти.
Я сидел и думал о том, что мою семью сохранила открытка девятилетней девочки. Не любовь, не двадцать совместных лет, не я сам. Детский рисунок с кривым сердечком.
После я перестал спрашивать. Не потому что узнал все. А потому что больше не выдерживал. Я узнал столько правды, сколько смог услышать. И выяснил, что она не помогла. Я знал все до мелочей – и не представлял, что с этим делать.
Прошло две недели.
Лена разорвала все отношения с Олегом. Удалила номер при мне, заблокировала везде. Уволилась – написала заявление на следующий день после нашего разговора, потому что они работали в одной сфере и пересекались на мероприятиях.
Я вижу, что она старается. Готовит то, что я люблю. Спрашивает про работу. Никуда не уходит без объяснений. Делает все, чтобы я снова ей поверил.
А я не могу.
Мы живем в одной квартире, едим за одним столом. Но всегда, когда Лена говорит «задержусь на полчаса» – я вижу гостиницу на Тверской. Когда она берет телефон – я вспоминаю три года вранья. Когда она улыбается – перед глазами стоит тротуар на Войковской и тот мужчина рядом с ней.
Может, надо было не копать. Просто решить: прощаю или ухожу. Без допросов, без деталей, которые теперь не выкинуть из головы. Но я не жалею, что узнал. Я жалею, что не понимаю – зачем мне это было нужно.
Димка вчера спросил:
– Пап, у вас с мамой все нормально?
Ему пятнадцать. Он видит все. Я сказал – да. Он кивнул и ушел.
Настя рисует маме открытки. До сих пор. Ее рисунок полтора года назад удержал Лену от ухода. Ей одиннадцать, и она не знает, какую роль сыграла в нашей семье.
Ночь. Дети спят. Лена в спальне. Я на диване – уже вторую неделю. Спина на самом деле болит.
Весной годовщина. Двадцать лет. Отель в Калининграде я так и не забронировал.
Я мучаюсь до сих пор, а правильно я поступил что заставил все мне рассказать? Может надо было просто выбрать – простить или уйти – и не мучить ни себя, ни ее?