Мария смотрела, как Анатолий входит в кухню. Он не поздоровался, не посмотрел на детей. Просто прошел к столу, сел и молча уставился в окно.
— Толь, — тихо позвала Мария, не отрываясь от плиты, где в кастрюле булькали макароны. — Толь, у детей обувь развалилась. Старшему к школе нужно хоть что-то купить. Может, попросишь аванс?
Анатолий, не оборачиваясь, хмыкнул:
— Аванс? За что? Мы с Витьком сегодня три партии в домино сыграли, я две выиграл. Работа стояла.
Мария прикусила губу. Муж работал на складе готовой продукции — выдавал телевизоры после ремонта. Выдача телевизоров случалась редко, только когда их отремонтируют, а все остальное время они с напарником были свободны и убивали время, играя в домино. Но и платили за эту работу копейки, что для нормального мужика было просто неприлично. Он не вкалывал на тяжелой работе ради семьи, не искал подработок — он просто прохлаждался на этой бесполезной работе, прикрываясь тем, что "ходит на работу".
Экономили на всем. Самые дешевые продукты Анатолий приносил с рынка под закрытие. Основной едой в доме были макароны. Утром макароны, в обед макароны, вечером макароны.
Мария терпела долго. Она пробовала говорить с ним ласково, пробовала ругаться, плакала.
— Толя, очнись! — крикнула она однажды, когда он принес зарплату — жалкие копейки, на которые даже неделю не прожить. — На что мы жить будем? Дети растут, им молоко нужно, фрукты!
— Фрукты ей, — буркнул он, перебирая домино. — Ишь, барыня какая. Моя мать вообще нас без фруктов вырастила, и ничего, людьми выросли.
До него было не достучаться. Казалось, вместо сердца у него в груди — такая же пластмассовая костяшка от домино.
И тогда Мария приняла решение. Собрала нехитрые пожитки детей, завернула в узел пару своих вещей и, дождавшись, когда Анатолий уйдет на работу, ушла. Ушла в родительский дом. Мать всплеснула руками, но не прогнала: «Заходи, дочка. Бог даст, прокормимся».
Анатолий долго один не был. Месяца не прошло. К ним в квартиру часто приходила медсестра из детской поликлиники — молодая, бойкая женщина. Та самая, что делала уколы их детям, когда те болели. Мария еще тогда замечала, как та на Анатолия смотрит. Глазами так и стреляет, юбку короткую одергивает. «Устраивает свою личную жизнь», — думала тогда Маша, но гнала эти мысли прочь.
Как оказалось позже, зря гнала. Анатолий изменял ей давно. И как только Мария съехала, медсестра тут же перебралась к нему. Видимо, тоже надоело ходить в гости.
Прошло много лет. Дети выросли, разъехались. Мария жила одна в своей маленькой, но чистой квартире. Она работала, не жаловалась, жизнь наладилась.
И вот однажды вечером в дверь позвонили. Открыв, она обомлела. На пороге стоял Анатолий. Старый, осунувшийся, с какими-то дешевыми цветами в руке. Он перешагнул порог, не спросив разрешения, и вдруг бухнулся на колени прямо в прихожей.
— Маша! — запричитал он, шмыгая носом. — Машенька, прости меня, дурака! Понял я всё! Медсестра эта… выгнала она меня, как только я на пенсию вышел, за ненадобностью стал. Пусто у нее в душе. А ты… ты одна у меня была настоящая. Прими меня назад, а? В ноги тебе кланяюсь. Век буду благодарен…
Мария стояла, смотрела на него сверху вниз и ничего не чувствовала: ни жалости, ни злости. Только пустоту. И еще, почему-то, вспомнились макароны и стук домино по столу.
— Встань, Толя, — сказала она спокойно, даже как-то устало. — Не надо.
— Маша! — не унимался он, пытаясь ухватить ее за руку. — Я же отец твоих детей! Мы же семья!
Мария аккуратно высвободила руку.
— Семья, Толя, это когда за одним столом собираются, а не когда один в домино играет, пока другие на всем экономят. Мы с детьми ели пустые макароны, потому что ты на масло заработать не мог. Я тебя тогда, когда уходила, уже похоронила. Для себя. Иди. Не позорься.
Она подошла к двери и открыла ее шире. Анатолий, кряхтя, поднялся с колен, постоял, понурив голову, и, не оборачиваясь, вышел.
Мария закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В наступившей тишине было слышно, как тикают часы на стене. Она закрыла глаза. Жалко его? Нет. Просто теперь, когда он ушел, в ее доме наконец-то стало по-настоящему тихо и спокойно.
Что я могу добавить от себя? Этот рассказ — история о том, как даже самый близкий человек может стать чужим, если годами строит стену из равнодушия. И о том, что любовь, как и терпение, имеет свойство заканчиваться. Нельзя заменить заботу пустыми обещаниями, а семейный уют — игрой в домино. И если человек сам, по своей воле, разрушил свой дом, удивляться, что его не пускают обратно, по меньшей мере, наивно.