Три дня тишины. Три дня, которые растянулись в вечность. Телефон молчал, если не считать звонков мамы, Оли и моих пациентов. Я научилась жить в этом вакууме — вставала, работала, ела, спала, снова вставала. Но внутри, где-то под рёбрами, постоянно ныла тупая боль. Я скучала. По нему. По ней. По запаху их дома, по утреннему топоту маленьких ножек, по его тяжёлой поступи в коридоре. Маркиз, словно чувствуя моё состояние, почти не отходил от меня, тёрся мордой о руку и тихо мурлыкал, будто говорил: «Держись, хозяйка. Всё будет хорошо».
Вечер четвёртого дня застал меня на кухне с чайником в руках. За окном моросил мелкий, противный дождь, размазывая огни фонарей по мокрому асфальту. Я уже протянула руку к чашке, когда телефон завибрировал. На экране высветилось: «Сергей».
Начальник охраны. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.
— Вероника Валентиновна, вы меня простите, но... — голос Сергея звучал виновато и взволнованно. — Полина...
— Что с ней?! — перебила я, чувствуя, как холод ползёт по спине.
— Она плачет. Глеб Геннадьевич врача вызвал, но... вы же понимаете, она просто скучает без вас. Вы ей нужны. Очень.
— Где она? В больнице? — я уже металась по комнате, хватая с вешалки куртку, швыряя в сумку первое, что попадалось под руку.
— Нет, они в загородном доме. Я могу приехать за вами, если разрешите.
— А Глеб? — я замерла на секунду. — Вдруг он будет против?
— Я помогу, если он вдруг... — Сергей не договорил, но я поняла. Он был на моей стороне. — Я сейчас подъеду. Ждите.
Я бросила в сумку телефон, зарядку, ключи. Насыпала Маркизу полную миску корма, налила свежей воды. Он смотрел на меня с немым укором: «Опять уходишь?». Я поцеловала его в пушистую макушку:
— Прости, мальчик. Я должна. Она там плачет. Поля скучает!
Через полчаса мы уже мчались по трассе. Дождь хлестал по стеклу, дворники работали в бешеном ритме, но мне казалось, что мы едем слишком медленно. Расстояние до посёлка, обычно преодолеваемое за сорок минут, растянулось в бесконечность. Я сжимала в руках телефон, молилась всем богам, чтобы с Полей всё было хорошо. Чтобы она просто ждала меня. Чтобы я успела.
Наконец знакомый поворот, ворота, которые бесшумно открылись, впуская нас. Я выскочила из машины, даже не поблагодарив Сергея, и побежала к дому. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, которые я даже не замечала. В окнах не горел свет. Ни одного. Только тёмная громада дома, шторы blackout на всех окнах, и тишина.
Я влетела в приоткрытую дверь, ворвалась в гостиную — и замерла.
Там горели свечи. Сотни свечей. Они стояли на полу, на каминной полке, на подоконниках — везде. Их тёплый, живой свет играл на стенах, отражался в тёмном стекле панорамных окон, за которыми дождь уже не казался таким мрачным. В камине весело потрескивали дрова, наполняя комнату запахом дерева и тепла. Везде были цветы — розы, пионы, какие-то нежные полевые цветы в простых глиняных горшочках. А посередине гостиной, на том самом месте, где мы когда-то впервые танцевали под Поленькино пение, стоял он.
Глеб.
В белой рубашке, ( не в черной! ) расстёгнутой у ворота, с тёмными волосами, ещё влажными после душа, с букетом белых роз в руке. Он смотрел на меня, и в его глазах горел тот самый свет, который я так боялась потерять.
— Ты помнишь ту ночь? — его голос, низкий и чуть хриплый, разорвал тишину. — Песни соловьёв, небо бездонное, звёзды, как россыпь бриллиантов... И наш первый поцелуй. Я тогда уже знал, что ты — моё спасение. Мой якорь. Ты научила меня любить, дышать, видеть краски мира. Я начал меняться...ради тебя. Ради нас.
Он шагнул ко мне, и в этот момент зазвучала музыка. Тихая, красивая мелодия, которую я никогда раньше не слышала. А потом он запел.
Голос Глеба , такой неожиданный, глубокий, проникновенный , заполнил всё пространство. Он пел, и слова падали в мою душу, как капли живительной влаги на иссохшую землю. Я стояла и чувствовала, как внутри меня, словно увядающий цветок, начинает расправлять лепестки что-то давно забытое — надежда. Любовь!
- Черно-белые сны не обещали весны,
И я ее не ждал почти.
Я шел не глядя назад, просто брел наугад,
Пока хватало сил идти.
Но все решило небо, у неба свои пути,
Ты просто пришла ко мне, смогла меня спасти.
Спасти...
Слёзы текли по моим щекам. Я не вытирала их. Я смотрела на него и видела не Чернова, не хозяина клубов, не бывшего зэка. Я видела мужчину, который обнажил передо мной свою душу. Который нашёл единственно правильные слова. Который пел — пел! — для меня.
- А я дышу тобой, и я навек обязан небу
За этот рай, где раньше не был никто другой!
А я дышу тобой. Ты за единое мгновенье
Сумела стать моим спасеньем,
И я дышу, и я дышу тобой!
Читать тебя без слов! Хранить твою любовь!
Но все, все, что мне надо —
Тонуть в глазах твоих, рождаясь каждый миг,
И быть… А просто быть рядом, просто рядом!
А я дышу тобой, и я навек обязан небу
За этот рай, где раньше не был никто другой!
А я дышу тобой. Ты за единое мгновенье
Сумела стать моим спасеньем,
И я дышу, и я дышу тобой!
Тобой одной, дышу тобой одной.
Когда музыка стихла, а голос растворился в треске свечей, я поняла, что стою посреди этой сказки и плачу. Навзрыд, не стесняясь, не скрывая. Вся боль последних дней, вся обида, весь страх — всё выходило вместе со слезами.
Он подошёл. Медленно, осторожно, словно боясь спугнуть дикую птицу. В его глазах стояла такая нежность, что у меня перехватило дыхание. Он протянул мне розы.
— Ника, — голос дрогнул. — Я не просто люблю тебя. Я живу только рядом с тобой. Я дышу только тобой. Без тебя меня нет. Есть только зверь, который умеет рычать и защищать. А человеком меня делаешь ты. — Он опустился на одно колено, прямо на пол, среди свечей и лепестков роз. — Родная моя... Люблю тебя. Безумно. Прости меня за всё. За мою тупость, за мои «практичные решения», за то, что заставил тебя страдать. Я просто... я просто дышу тобой.
Я рухнула рядом с ним на колени, обхватила его лицо руками, целуя эти любимые глаза, эти скулы, эти губы.
— И я люблю тебя! Живу и дышу только тобой! — шептала я между поцелуями. — Глупый ты мой... Как же я скучала...
— Ты станешь моей женой? Навсегда! До конца! — выдохнул он, глядя мне в глаза. В них было столько надежды, что сердце сжималось.
— Да! — крикнула я. — Да, да, да!
Он надел кольцо на мой палец. Тонкое, золотое, с крошечным бриллиантом, который заискрился в свете свечей. Я смотрела на него и не верила. Это было прекраснее всех бриллиантов мира.
Время остановилось. Мы просто стояли на коленях посреди гостиной, обнявшись, и целовались, и пили друг друга, словно утоляли жажду после долгих дней в пустыне. Его руки сжимали меня так крепко, будто я могла исчезнуть. Мои пальцы путались в его волосах. Мы были только вдвоём в этом мире, полном свечей и цветов.
— А Поля? — вдруг вспомнила я, отстраняясь. — Она плакала? Сергей сказал...
— Поля у бабушки, — улыбнулся Глеб, вытирая большими пальцами мои слёзы. — У твоей мамы. Они там пьют чай с пирогами и смотрят мультики. С ней всё хорошо.
— Заговор? — ахнула я.
— Ну... — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько мальчишеского счастья, — Тёща у меня — друг. Мировая. Самая лучшая мама и бабушка. Мы это... неделю готовились. Придумывали, как до тебя достучаться. Сергей должен был сыграть роль, если бы ты не приехала. Но ты приехала.
Я верил! Надеялся! Я скучал! Я не дышал и не жил без тебя!
- И я! Без вас...
Я рассмеялась сквозь слёзы. Этот огромный, суровый мужчина стоял передо мной, как провинившийся мальчишка, и светился от счастья.
— Я люблю тебя, Глеб Чернов.
— А я люблю тебя, Вероника Валентиновна. Будущая Чернова.
Мы снова целовались, стоя у камина, под тихую музыку и мерцание свечей. За окном всё так же моросил дождь, но теперь он не казался мрачным. Он барабанил по стёклам весёлую мелодию, смывая всю грязь и печаль прошедших дней.
А уже поздно ночью мы пили холодное шамп@нское, кормили друг друга всем, что было на зараннее накрытом столе. Все это время Глеб не выпускал меня из своих сильных и таких ласковах рук.
А утром , почти утром, вернее уже в обед, мы пили кофе на кухне, сидя на одном стуле, обнявшись, как два нашкодивших подростка. Глеб рассказывал, как они с мамой , Ольгой , Димой и Сергеем разрабатывали план, как репетировал песню (тайком от всех, даже от Димы), как выбирал кольцо.
- Хотелось кольцо простое, но такое же красивое и нежное как ты. Я хотел, чтобы всё было правильно. Чтобы ты поверила. Чтобы поняла, что для меня нет ничего важнее. Ты и Поля.
— Я поняла, — прошептала я, касаясь губами его виска. — Я всё поняла.
А потом мы поехали к маме. Поля только уснула , режим никто не отменял, утомлённая бабушкиными пирогами , сказками и долгим ожиданием нас . Мама встретила нас с улыбкой, обняла Глеба (Глеба! моего Глеба!) и сказала:
— Ну наконец-то, дети. А то я уже думала, вы до пенсии будете друг друга мучить.
— Мама! — возмутилась я.
— Что «мама»? Я правду говорю. — она подмигнула Глебу. — Смотри, сынок, если обидишь , ты знаешь, у меня сковородка чугунная ещё с советских времён. Тяжёлая.
— Обещаю не давать повода, мама .— серьёзно ответил Глеб. И поцеловал её в щёку.
Мы забрали спящую Полю, укутав её в плед. Она даже не проснулась, только вздохнула во сне и крепче прижалась ко мне. В машине проснулась и наши радостные визги слышали все , кто проезжал мимо нас по трассе. Глеб смотрел на нас в зеркало и тоже улыбался .Дома, укладывая её вечером в кроватку, я смотрела на это ангельское личико и думала: теперь всё. Теперь мы семья. Настоящая. Официальная. Навсегда.
Глеб стоял в дверях, опершись плечом о косяк, и смотрел на нас. В его глазах было столько счастья, что, казалось, ещё немного и оно выплеснется через край, заливая всё вокруг светом.
Я подошла к нему, обняла, уткнулась носом в тёплую, пахнущую домом и любовью грудь.
— Спасибо тебе, — прошептала я. — За всё. За песню. За кольцо. За то, что ты есть.
— Это тебе спасибо, — ответил он, целуя меня в макушку. — За то, что не сдалась. За то, что поверила. За то, что дышишь со мной одним воздухом , вместе...
В спальне тихо сопела Поля. За окном затихал дождь. А мы стояли в коридоре, обнявшись, и молчали. Потому что слова были уже не нужны. Мы и так дышали друг другом. И это дыхание было важнее всех слов на свете.
---
Утром меня разбудил топот маленьких ножек и восторженный визг:
— Никаааа! Ты вернулась! Ты выздоровела! Я так скучала! Ты больше не уедешь?
Поля влетела в спальню (нашу общую спальню, где мы с Глебом уже спали вместе, не таясь) и повисла у меня на шее. Я прижала её к себе, чувствуя, как сердце переполняется счастьем.
— Я тоже скучала, солнышко. Очень-очень. Я всегда буду рядом! Всегда с тобой!
— Ой! — она схватила мою руку и уставилась на кольцо. — Что это? Мама! Красиво!
— Это... — я посмотрела на Глеба, который стоял в дверях с чашками кофе и счастливой улыбкой. — Это значит, что мы теперь будем всегда вместе. Я, ты и папа. Навсегда. Доченька моя!
— Как в сказке? — глаза Поли загорелись.- Да! Ты же моя мамочка, значит ты всегда будешь со мной! И папа...и бабушка...
— Как в самой лучшей сказке, — подтвердил Глеб, ставя кофе на тумбочку и подходя к нам. — Только эта сказка будет длиться вечно.
Поля взвизгнула и бросилась обнимать нас обоих сразу. Мы сидели на большой кровати втроём, сплетённые в один тёплый, живой клубок, и смеялись. Я еще и плакала . От счастья ! А мои любимые целовали мои щеки мокрые от слез.
За окном вставало солнце, заливая комнату золотым светом. Начинался первый день нашей новой, общей жизни.
Жизни, в которой мы дышали друг другом. И это было самым главным чудом.