Начало рассказа.
В зал суда заходили по очереди. Галина Ивановна шествовала первой, неся перед собой свою обиду, как знамя. Следом плелся Сергей — он выглядел еще хуже, чем неделю назад: осунувшийся, с потухшим взглядом. Яна с Еленой Викторовной заняли свои места.
Судья открыла заседание. На этот речь шла о Галине Ивановне — человеке, который был прописан в квартире, но не имел на нее никаких прав.
— Истица требует снять ответчицу с регистрационного учета в связи с систематическим нарушением права пользования жильем, угрозами и созданием невыносимых условий для проживания, — зачитала Елена Викторовна.
Галина Ивановна вскочила:
— Да я сама там жить не хочу! У меня своя квартира есть! Но она, — ткнула пальцем в Яну, — она моего сына выгнала, унизила, а теперь и меня выписать хочет! Позор!
— Тишина в зале! — прикрикнула судья. — Гражданка Короткова, вы имеете право давать показания, но без выкриков.
Адвокат свекрови поднялся. Это был тот же молодой человек в дешевом костюме, но теперь он выглядел увереннее.
— Ваша честь, моя доверительница лишь заботилась о сыне. Ее действия не носили злонамеренного характера. Она пожилой человек, и лишать ее регистрации — значит лишать возможности получать медицинскую помощь и социальные услуги по месту прописки.
Елена Викторовна усмехнулась:
— У вашей доверительницы есть отдельная квартира, где она благополучно проживает. Прописка же в квартире истицы использовалась исключительно для психологического давления. Вот записи разговоров.
Судья снова включила диктофон. Из динамика полился голос Галины Ивановны: «Мы тебя отсюда выкурим», «Квартира всё равно наша будет», «Сережа прописан, он тебя переживет».
В зале повисла тишина. Галина Ивановна побагровела:
— Это монтаж! Она специально меня провоцировала!
— Согласно экспертизе, записи подлинные, — парировала адвокат. — Также у нас есть свидетель.
Вызвали соседку из дома Галины Ивановны — ту самую тетю Зину. Но на этот раз она пришла не как свидетель защиты, а по собственной воле.
— Я хочу правду сказать, — заявила тетя Зина, косясь на Галину Ивановну. — Галка мне сама хвасталась, что они с сыном квартиру у девки отжать хотят. Говорила: «Прописка — это сила, никуда она не денется». А Сережка при ней — тряпка тряпкой. Жалко девку-то.
— Предательница! — зашипела Галина Ивановна. — Подруга называется!
— А ты мне скажи, сколько ты мне обещала за то, что я в прошлый раз наговорила? — вдруг выпалила тетя Зина. — Тысячу? А дала пятьсот? Я старая, мне врать грех. Не хочу больше в этом участвовать.
В зале поднялся шум. Судья застучала молотком. Яна сидела, боясь пошевелиться. Она видела, как Сергей вжал голову в плечи, словно хотел провалиться сквозь землю. Галина Ивановна орала на тетю Зину, адвокат пытался их успокоить, но было поздно. Свекровь уничтожила себя сама.
Через час судья вынесла решение. Голос её звучал устало, но твердо:
— Снять Короткову Галину Ивановну с регистрационного учета по адресу... в связи с утратой права пользования жилым помещением. Решение вступает в законную силу через месяц.
Галина Ивановна охнула и схватилась за сердце. К ней бросился Сергей. Адвокат суетливо собирал бумаги. Яна же чувствовала только пустоту. Она выиграла. Окончательно. Но радости не было.
В коридоре к ней подошел Сергей. Один.
— Яна, — сказал он тихо. — Маму скорая забрала. Давление. Ты довольна?
Она посмотрела на него. В его глазах не было злости, только усталость и безысходность.
— Я не хотела, чтобы её увозили на скорой, Сережа. Я хотела, чтобы она оставила меня в покое. Это разные вещи.
— Ты ее убиваешь.
— Я себя спасаю. Если для тебя это одно и то же — нам больше не о чем говорить.
Она развернулась и пошла к выходу. Сергей не окликнул.
После суда прошло два месяца. Яна медленно, но верно оттаивала. Она переставила мебель в квартире, выбросила старый диван, на котором сидела свекровь, и купила новый — светлый, удобный, только для себя. На месте, где стоял шкаф Сергея, теперь был стеллаж с цветами. Квартира дышала свободой.
Ленка приходила часто. Иногда с ночевкой. Они смотрели старые фильмы, пили вино и болтали до утра. Яна снова начала улыбаться, и это было главной победой.
На работе ее повысили. Начальник, мужчина лет сорока, давно замечал её хватку, а теперь, когда она перестала ходить с темным лицом, предложил место руководителя небольшого отдела. Зарплата выросла, ипотека перестала давить так сильно.
— Ты красавица, — говорила Ленка. — Глаза горят. Мужики засматриваются.
— Какие мужики? — отмахивалась Яна. — Мне бы с собой разобраться.
Но Ленка была права. Яна и сама замечала, что на нее стали чаще смотреть. Однажды в кафе, куда она забежала на обед, к ней подсел симпатичный парень, предложил кофе. Яна вежливо отказалась, но внутри что-то дрогнуло. Не время. Рано.
В конце февраля ей позвонил Сергей. Впервые после суда.
— Яна, привет, — голос был виноватым. — Можно встретиться?
— Зачем?
— Поговорить. Я не про нас. Про маму.
Она согласилась. Встретились в том же парке, где когда-то мирились. Февральский снег хрустел под ногами, деревья стояли голые, небо было серым и низким.
Сергей выглядел лучше. Бритый, одетый опрятно. Но глаза остались грустными.
— Мама в больнице, — сказал он без предисловий. — Инсульт. Несильный, но врачи говорят, что ей нужен покой. Никаких нервов.
Яна молчала, глядя на замерзший пруд.
— Я не прошу тебя её прощать, — продолжил он. — Я просто хочу сказать: она сдалась. Перестала говорить про квартиру, про тебя. Только плачет иногда. Спрашивает, почему всё так вышло.
— А ты ей объяснил?
— Пытался. Она не слышит. Она всегда слышала только себя.
— Сережа, зачем ты мне это говоришь?
Он вздохнул, провел рукой по лицу.
— Не знаю. Наверное, чтобы ты знала: мы получили по заслугам. И я, и она. Я потерял тебя, она потеряла всё, что строила в голове. Мы теперь одни. И это... справедливо.
Яна посмотрела на него. Впервые за долгое время без ненависти, без боли. Просто как на чужого человека.
— Мне жаль, что так вышло, — сказала она. — Правда. Я не хотела ничьей смерти или болезни. Я хотела просто жить.
— Ты права была, — вдруг сказал он. — Во всем. Я слишком поздно это понял.
— Лучше поздно, чем никогда. Но это уже не про нас.
Он кивнул. Помолчали.
— Можно я иногда буду звонить? Просто так? — спросил он робко. — Не для того, чтобы вернуть. Просто... ты была моим лучом света. Без тебя темно.
Яна покачала головой:
— Не надо, Сережа. Это не поможет ни тебе, ни мне. Ты должен научиться жить без меня. И я без тебя. По-настоящему.
— Понял, — тихо сказал он. — Прощай, Яна.
— Прощай.
Она пошла по дорожке к выходу из парка. Снег скрипел под ногами. Навстречу бежала женщина с собачкой, где-то смеялись дети. Жизнь продолжалась.
В марте пришло тепло. Снег растаял, потекли ручьи, на деревьях набухли почки. Яна шла с работы пешком через парк, наслаждаясь свежим воздухом. Вдруг её окликнули:
— Яна? Яна Соболева?
Она обернулась. Перед ней стоял высокий мужчина в джинсах и куртке. Лицо показалось знакомым.
— Не узнаете? Костик. Мы вместе в институте учились. На первом курсе.
Яна всмотрелась и ахнула:
— Костик? Костик Петров? Ты так изменился!
Он рассмеялся. Когда-то в университете он был худым очкариком, который тайно вздыхал по ней. Теперь перед ней стоял уверенный в себе мужчина, без очков, с легкой сединой на висках.
— Пятнадцать лет, — сказал он. — Я тебя сразу узнал. Ты почти не изменилась. Только красивее стала.
Яна смутилась.
— Ты здесь живешь? — спросила она.
— Да, недалеко. Работаю в IT-компании, офис в центре. А ты?
— Я здесь работаю, — она махнула в сторону бизнес-центра. — Бухгалтерия.
— Вот это встреча! — обрадовался Костик. — Слушай, может, зайдем куда-нибудь? Кофе выпьем, поболтаем? Столько лет не виделись.
Она хотела отказаться, как всегда, но что-то остановило. Солнце светило ярко, птицы пели, и весна была такая настоящая.
— Давай, — неожиданно для себя сказала Яна.
Они зашли в маленькую кофейню у парка. Говорили долго. Костик рассказал, что был женат, развелся, детей нет. Работает, путешествует, живет в свое удовольствие. Яна рассказала о себе — коротко, без подробностей, но он слушал внимательно.
— Ты сильная, — сказал он. — Я всегда знал. Еще в институте. Помнишь, как ты за нас, первокурсников, перед деканом заступалась?
Яна рассмеялась. Вспомнила. Как давно это было.
— А ты помнишь, как я тебе стихи писал? — вдруг спросил Костик. — Глупые, студенческие?
— Помню. Ты их под парту подкладывал.
— А ты делала вид, что не замечаешь.
— Я стеснялась.
Он посмотрел на неё с удивлением:
— Правда? А я думал, я тебе противен.
— Нет, Костик. Ты был милым. Просто я тогда другого любила.
Он кивнул, понимающе.
— А сейчас? — спросил осторожно. — Ты одна?
— Одна, — ответила Яна. И вдруг поняла, что это слово больше не звучит как приговор. Одна — значит свободна.
— Можно я позвоню тебе? — спросил он, когда они вышли из кофейни. — Просто так. Погулять, поговорить. Без обязательств.
Она смотрела на него. Обычный мужчина, ничего особенного. Но глаза добрые, и с ним легко.
— Можно, — сказала она.
Вечером, сидя на своей кухне, Яна пила чай и смотрела на закат. Небо было розовым, облака плыли медленно. Вспомнился Сергей, его мать, суды, слезы, боль. Вспомнила, как полгода назад боялась выйти из дома. Как казалось, что жизнь кончена.
А жизнь только начиналась.
За окном чирикнула птица. Яна улыбнулась и допила чай. Впереди была весна, а значит — всё возможно.