Глава 3. Вкус памяти
Этот бог не явился к Агате сам. Она нашла его случайно, проезжая через заброшенные деревни Нечерноземья в поисках следов древнего культа воды. Её внимание привлекла свалка на окраине умирающего села. Среди ржавых баков и гниющих тряпок копошился человек. Вернее, существо, похожее на человека. Оно было одето в лохмотья, но держалось с удивительным достоинством. Оно перебирало отбросы, подносило ко рту куски, тут же выплёвывало их с гримасой отвращения и отбрасывало прочь.
Агата подошла ближе. Существо подняло голову. Это был старик с мутными глазами, в которых плескалась такая тоска, что у Агаты перехватило дыхание.
— Ты кто? — спросила она тихо.
— Не знаю, — голос у него был скрипучий, как несмазанная дверь. — Чую, что должен кормить. А сам жрать не могу. Всё не то. Всё не так. Ничего не помню, кроме одного: должно быть вкусно. Должно пахнуть так, чтоб душа запела. А здесь... — он брезгливо оглядел горы мусора. — Здесь смерть.
Агата присела на корточки. От старика пахло сыростью и запустением, но сквозь этот запах пробивался едва уловимый аромат. Ржаного хлеба. Топлёного молока. И ещё чего-то терпкого, вяжущего, горьковато-сладкого. Черёмухи.
— Ты бог, — сказала она просто. — Бог того, что растёт. Того, что пекут. Того, чем кормят. Ты потерял свой очаг.
Он посмотрел на неё с надеждой.
— Очаг? Что это?
— Место, где тебя ждут. Где помнят твой запах. Где без тебя не сядут за стол. Пойдём. Кажется, я знаю, где твой очаг.
Она посадила его в машину. Бог Урожая — Агата назвала его так условно — сидел на пассажирском сидении, втягивая носом воздух, но ничего, кроме бензина и пыли, не чувствовал. Они ехали долго, в самую глушь, туда, где дороги кончались и начиналось бездорожье. В деревню с красивым названием Черёмуховка.
Когда-то здесь жили люди. Теперь остался один дом на краю, под высокой лиственницей. В доме жила бабка. Агата узнала о ней от местных краеведов: последняя жительница исчезающей деревни, хранительница странного ритуала. Каждую осень, в конце августа — начале сентября, когда поспевала черёмуха, она собирала ягоды, сушила их на печи, молола в муку и прятала в холщовые мешки до поры. А уж потом, когда наступало время — чаще всего глубокой осенью или даже зимой, — доставала эту муку и пекла пироги. Сама их почти не ела — раздавала птицам, соседям (когда они были), прохожим. Все считали её чудачкой.
Агата и бог расположились в старой бане напротив дома. Бог сидел на корточках, не сводя глаз с окон. Он ждал. Он не знал, чего ждёт, но всё его нутро вибрировало в предвкушении.
Наступил вечер. В доме зажгли свет. Агата видела в окно, как бабка хлопочет у печи, как достаёт с полки какие-то мешочки, как растапливает печь по-чёрному, хотя на дворе стоял не мороз, а промозглая осенняя сырость.
— Сегодня будет, — прошептала Агата богу. — Чувствуешь?
Бог молчал. Он втягивал носом воздух, но пока улавливал только запах дыма и прелых листьев.
А в доме тем временем происходило священнодействие. Бабка развязала холщовый мешочек и высыпала в миску чёрную, как земля, муку. Это была мука из черёмухи, заготовленная ещё в сентябре. Она пахла так, что у самой бабки каждый раз щемило сердце — терпко, горьковато, миндально, будто само детство заглянуло в гости.
Она замешивала крутое, чёрное тесто. Добавляла туда мёду, чтобы сбить горечь, и немного растопленного масла. Руки её месили, давили, гладили тесто, и каждое движение было исполнено той древней любви, с которой лепят не пирожки, а саму жизнь.
Печь топилась жарко. Бабка подбрасывала берёзовые дрова, и огонь выл в трубе, плясал на поду.
И вот наступил момент истины. Пироги — большие, румяные, с глянцевой чёрной коркой — отправились в печь. Запах поплыл по всей округе. Такой запах, от которого у Агаты, сидевшей в холодной бане, защипало в носу. Горький, терпкий, с нотками миндаля и мёда. Запах детства. Запах дома. Запах того, что уже никогда не вернуть, но что продолжает жить в памяти.
Бог, сидевший рядом, застонал. Он схватился за грудь.
— Я помню! — прохрипел он. — Я помню этот запах! Так пахло... так пахло, когда мы садились за стол. Вся семья. Отец во главе. Мать разливает щи. Этот запах... он всегда был. Он и есть я!
— Тихо, — шикнула на него Агата. — Смотри дальше.
Пироги испеклись. Бабка вынула их, смазала маслом, накрыла чистым полотенцем. Дождалась, пока чуть остынут. А потом взяла один, самый румяный, и вышла во двор. Она огляделась, подошла к старому пню, раскрошила пирог и громко, нараспев, позвала:
— Угощайтесь, хозяева лесные! Примите угощение! За черёмуху, за муку, за тепло! Угощайтесь, все, кто тут есть!
Она обращалась к птицам, к лесу, к ветру. Но древний ритуал, дошедший сквозь тысячелетия, был сильнее её сегодняшнего неверия. Она творила приношение. Самую чистую, самую настоящую благодарность силам природы.
Агата схватила бога за руку.
— Сейчас! — крикнула она. — Сейчас ты должен съесть это!
Она выскочила из бани, подбежала к бабке, которая уже собралась уходить.
— Бабушка, — выпалила она. — Дайте мне кусочек. Пожалуйста. Один кусочек. Очень надо.
Бабка удивилась, но не отказала. Отломила горбушку от второго, ещё целого пирога, протянула.
— Кушай, дочка. С мёдом лучше, поди.
Агата схватила горбушку, макнула в стоявшую тут же плошку с мёдом (бабка всегда выносила и мёд "для угощения") и побежала обратно в баню.
Бог сидел на корточках, обхватив голову руками. Он раскачивался.
— Ешь! — Агата сунула ему прямо в рот горбушку, пропитанную мёдом. — Ешь и вспоминай!
Вкус черёмухи ударил в его иссохшее нутро. Вяжущий, терпкий, чуть с горчинкой, обволокший сладостью мёда — это был не просто вкус. Это был вкус потерь и надежд. Вкус бабкиного детства, когда черёмуху собирали всем селом. Вкус её погибшего жениха, который любил пироги с черёмухой больше всего на свете. Вкус младенца, которого она кормила этой мукой, разведённой в молоке, когда не было другой еды. Вкус самой жизни, горькой и сладкой одновременно.
Бог замер. Прожевал. Проглотил. И открыл глаза.
Они были чистыми, ясными, человеческими.
— Я вспомнил, — сказал он спокойно. — Я не Бог Урожая. Я — Хранитель Очага. Тот, кто следит, чтобы в доме пахло хлебом. Тот, кто приходит, когда пекут пироги. Меня звали... да меня никогда и не звали по имени. Меня просто ждали. Ждали за столом.
Он встал. Лохмотья на нём превратились в чистую холщовую рубаху и такие же штаны, перепачканные мукой. Он вышел из бани, подошёл к бабке, которая всё ещё стояла во дворе, удивлённая странной девушкой.
— Здравствуй, — сказал он просто. — Давно не виделись.
Бабка всмотрелась в него. И вдруг охнула, всплеснула руками:
— Батюшки... А я гляжу... ты как есть... из моих снов? Из памяти? Ты на мово Петра похож. На жениха. Только моложе. Чистый он...
— Я не Пётр, — улыбнулся бог. — Я другой. Но пироги твои помню. Всегда помнил. Спасибо тебе, что не забываешь.
Он поклонился ей в пояс. Бабка, не понимая, что происходит, но чувствуя что-то важное, поклонилась в ответ.
Агата смотрела на них и чувствовала, как тепло разливается в груди. Это не отняло у неё сил. Наоборот, наполнило.
Она уехала из Черёмуховки на следующий день. Бог остался. Он поселился у бабки в доме, представившись дальним родственником. Теперь он пёк пироги каждый день. Скоро по округе поползли слухи, что у бабки объявился умелец, который печёт такие черёмуховые пироги, что к ним со всей области приезжают. Дорогу к дому протоптали. Деревня ожила.
Эпилог. Новая суть
Агата вернулась в город. Бог Войны приближался, и она готовилась к самому страшному переводу в своей жизни. Но черёмуховый эпизод что-то изменил в ней. Она поняла, что боги — это не далёкие абстракции. Это мы. Наши надежды, страхи, воспоминания, воплощённые в форму.
Миша, её художник, не выдержал. В день, когда она собиралась на встречу с Богом Войны, он собрал вещи.
— Я не могу больше, — сказал он. — Ты здесь, но тебя нет. Твои глаза видят что-то другое. Я хочу, чтобы ты смотрела на меня, а не сквозь меня.
Он ушёл. Агата не плакала. У неё не осталось слёз. Всё, что могло плакать, она уже отдала.
Бог Войны был ужасен. Он жаждал крови, разрушений, побед. Агата нашла его последнего верующего — старого ветерана, который каждый вечер шептал не о новых битвах, а о том, чтобы его внуки никогда не знали войны. Этот шёпот — "Пусть они никогда не возьмут в руки оружие, пусть живут в мире" — был ключом. Но чтобы перевести это богу, Агате пришлось отдать самое дорогое. Воспоминание о Мише. О его руках, о его улыбке, о том, как он впервые поцеловал её.
Она отдала. Бог Войны, впитав эту мольбу, переродился. Из разрушителя он стал Защитником. Тем, кто не даёт разразиться войне, а не тем, кто её разжигает. Он ушёл охранять границы мира.
А Агата осталась на вокзале. Она купила билет, сама не зная куда. Просто села в первый попавшийся поезд. В кармане у неё была мелочь, в голове — пустота, в сердце — тишина. Она помнила, что любила, но не помнила, как это — любить.
Поезд шёл через леса. Мелькали полустанки. На одном из них, маленьком, почти незаметном, Агата вышла. Воздух здесь пах сыростью и хвоей. И вдруг — знакомо. Горьковато, терпко, с ноткой миндаля. Черёмухой.
Она пошла на запах и вышла к небольшому дому с табличкой "Черёмуховка". На крыльце стоял Он. Хранитель Очага. Бог, ставший пекарем.
— Я ждал тебя, — сказал он просто. — Заходи. Пироги поспели.
В доме пахло так, как может пахнуть только в раю, если рай существует. Теплом, чистотой, детством. Хранитель нарезал толстый ломоть ещё горячего пирога, полил его мёдом и протянул Агате.
— Попробуй. Это чтобы ты не забывала, каково это — быть живой.
Агата взяла ломоть. Откусила. Вкус черёмухи — вяжущий, терпкий, чуть с горчинкой — ударил в нёбо. И сквозь горечь пробилась сладость мёда. И вместе они родили то, что не купишь ни за какие деньги. Память тела. Память жизни.
Она не вспомнила Мишу. Не вспомнила те ощущения. Но она почувствовала сейчас. Сию секунду. Тепло пирога. Заботу в глазах напротив. Свет за окном. Шум листвы.
— Вкусно, — сказала она.
— Вот и ладно, — кивнул Хранитель. — Оставайся. Места много. Поможешь мне пироги печь. Люди-то идут. Им черёмуха нужна. Чтобы помнили.
Агата осталась. Она поняла: быть переводчицей — это не только переводить богов для людей. Это ещё и переводить простую человеческую жизнь для богов. Напоминать им, каково это — чувствовать вкус, тепло, усталость, радость. А иногда и просто — быть живой.
Она вышла на крыльцо. Вдали, на пригорке, цвела черёмуха. Белая, пахучая, живая. И Агата улыбнулась.
Конец новеллы.
Друзья, как вам эта история? Бывает ли у вас еда, которая возвращает память? Делитесь в комментариях своими "черёмуховыми" историями. И конечно, подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые рассказы о том, как древняя память живёт в самых простых вещах. Впереди много интересного!
#Фэнтези #ДзенМелодрамы #ПрочтуНаДосуге #ЧитатьОнлайн #ЧтоПочитать