Пролог. Тишина на Олимпе
Они еще ходили по земле, но это уже нельзя было назвать жизнью. Великие, когда-то вершившие судьбы мира, теперь напоминали тени, оставленные на стене угасающим пламенем. Боги забывали свои имена. Сначала исчезали второстепенные — эпитеты, священные прозвища, данные им в разных землях. Потом уходило главное. Суть. Тот, кто повелевал громами, начинал бояться грозы. Та, что заведовала любовью, не могла вспомнить, зачем люди тянутся друг к другу. Они теряли силу, рассыпаясь в прах, ибо вера — единственная пища божественного — иссякла. Люди молились прогрессу, деньгам, успеху. Древние имена стерлись с каменных скрижалей памяти.
Их оставалось совсем немного. Горстка растерянных призраков, бредущих по обочинам реальности.
Агата впервые увидела бога, когда ей было семь лет. Она сидела на кухне с бабушкой, и та учила её печь пирожки. Бабушка напевала над тестом старинную песню на непонятном языке — не молитву, а так, привычку, доставшуюся от её собственной бабки. Вдруг в углу кухни, там, где всегда было темно, замерцал воздух. Агата не испугалась. Она увидела сгорбленную фигуру, которая жадно, всей своей истонченной сущностью, втягивала запах поднимающейся опары.
— Кто это, бабушка? — спросила девочка, глядя прямо в ту сторону.
Бабушка вздрогнула, всплеснула руками, но в глазах её не было страха — только узнавание. Она ответила не сразу, а когда заговорила, голос её звучал глухо:
— А это, милая, тот, кого мы закормить забыли. Тот, кто за порядком в доме следил. Из древних он. Из тех, что до всего были. Давно ему никто краюшки не выносил. Иди, не бойся. Поклонись на всякий случай.
Агата не поклонилась. Она встала, взяла со стола маленький, ещё тёплый пирожок и положила его на чистое полотенце у порога. Фигура метнулась к пирожку, втянула его аромат и... стала чуть плотнее. Чётче. И исчезла.
Тогда Агата поняла: боги есть. Они просто забыты. И она слышит их. Слышит их безмолвный крик о помощи. Она станет переводчицей для тех, кого разучился слышать мир.
Глава 1. Имя как компас
Спустя двадцать лет Агата была известна в узких кругах как этнограф-лингвист с пугающей специализацией. Коллеги считали её слегка помешанной, списывая её экспедиции в глухие деревни на научный фанатизм. Никто не знал, что ею движет. Что каждую ночь к ней приходят они. Тени. Просят, молят, гневаются. Слова, которые они шепчут, давно потеряли смысл, превратившись в набор фонем. Агате нужно расшифровать их. Перевести с божественного на человеческий.
Первый серьёзный случай, потребовавший всей её силы, был Бог Ветров. Она назвала его про себя так, потому что он больше ничего не помнил. Он явился к ней посреди бела дня, в городском парке, когда она пила кофе. Воздух вдруг стал плотным, вязким, хотя деревья стояли не шелохнувшись. Перед ней стоял мужчина средних лет, совершенно обычный с виду, если бы не одно "но": сквозь него просвечивала скамейка.
— Я должен дуть, — сказал он хрипло. — Я чувствую это. Если я не буду дуть, я исчезну. Но когда я дую, рушатся дома, тонут корабли. Зачем мне это? Зачем я дую?
— Какое у тебя имя? — спросила Агата, хотя знала ответ.
— Нет имени. Был звук. Свист. Шипение. Потом стерлось.
Агата закрыла глаза, пытаясь уловить исходящую от него "музыку". Это был не просто ветер. Это была тоска по морской соли, по натянутым парусам, по крикам чаек. Она услышала в его существе ритм приливов.
— Ты не просто дуешь, — сказала она. — Ты гонишь корабли. Ты наполняешь паруса. Тебя звали... Подожди.
Компасом для неё служили люди. Последние верующие. Те, кто хранит в сердце осколки древнего знания, сами того не ведая. Агата нашла старика в рыбацком поселке на Белом море. Ему было под сто лет, он почти не вставал с печи, но каждый раз, когда его правнуки выходили в море, он садился у окна и шептал.
— Что вы шепчете, дедушка? — спросила Агата, присев рядом.
— Да так... — старик засмущался. — Глупости. Балуюсь. Ветер зову. Раньше-то все звали, а теперь только я и балуюсь. Слова старинные, сам уж не пойму.
— А скажите.
Старик закашлялся, но потом, глядя в окно на свинцовое небо, затянул дребезжащим голосом:
— Повей, повей, ветерочек, не во силушку, во ласку. Не сломай снасточки, не порви снасточки, нагони рыбки в заводи...
Агата слушала, и каждое слово отдавалось в ней дрожью. Она вышла на крыльцо, где, сжавшись от холода (хотя богу не может быть холодно), стоял Он.
— Слушай, — сказала Агата. — Это тебе. Это твое имя. Ты — не Ураган. Ты — "Повей-ветерочек". Тот, кто ласкает паруса. Тот, кому радуются рыбаки. Тот, кто приносит удачу.
Она перевела ему песню старика слово за словом, объясняя смыслы, которые сам старик давно забыл. Бог Ветров слушал, и черты его лица прояснялись. Сквозь него перестала просвечивать скамейка. Он выпрямился, вдохнул полной грудью и улыбнулся.
— Я вспомнил, — сказал он. — Я не злой. Я просто нужный.
И он ушёл в море, превратившись в легкий, попутный бриз, который наполняет рыбацкие сети. Агата осталась на крыльце, чувствуя, как внутри неё что-то щёлкнуло, словно от нее оторвали маленький кусочек.
Глава 2. Богиня без зеркал
Второй случай был сложнее. Богиня пришла к ней ночью, но Агата её не увидела. Она только почувствовала чье-то присутствие — тонкое, как запах увядших цветов. Богиня была почти невесомой, бесформенной, как разводы на воде.
— На меня никто не смотрит, — прошелестело в комнате. — Я питаюсь взглядами. Восхищением. Теперь я вижу себя только в лужах, но в лужах отражается небо, а не я. Кто я? Зачем я?
Агата напрягла всё своё чутьё. Эта богиня пахла пудрой, старой косметикой, театральным гримом и ещё чем-то неуловимым — трепетом перед зеркалом.
— Ты — та, перед кем преображаются, — сказала Агата. — Ты — совершенство, к которому стремятся.
— Я ничего не помню, — прошелестело в ответ. — Я хочу увидеть своё лицо.
Поиск привел Агату в театр. Не в столичный, с лоском и гламуром, а в маленький, провинциальный, где ещё пахнет кулисами и потом актёрского труда. В гримерке, заваленной тряпьем и коробками из-под грима, сидела пожилая актриса. Она готовилась к выходу. Это было священнодействие. Актриса брала кисточку, макала в баночку с румянами и наносила на щёки круги — ровно, нежно, с благоговением. Она не красилась — она творила лик. Она выводила брови, подводила глаза, и каждое движение было исполнено такой любви, что воздух вокруг неё дрожал.
Агата привела Богиню за кулисы. Та стояла в углу, почти невидимая, и жадно, до судороги, впитывала каждое движение актрисы. Актриса взяла маленькое зеркальце, повертела его, ловя свет, и вдруг улыбнулась своему отражению. Не кокетливо, а тепло, по-доброму:
— Ну здравствуй, красавица. Выходить пора.
Она смотрела на себя и видела не морщины и возраст, а ту самую суть, ради которой выходила на сцену сорок лет назад. Она верила в себя. Она верила в Прекрасное.
Агата подошла к Богине и зашептала ей на ухо:
— Ты — та, кого вызывают румянами и белилами. Ты — та, кто живёт в зрачке смотрящего. Ты — Кисточка, Крыло, Лик. Смотри, вот твоя жрица. Она служит тебе каждым мазком.
Богиня шагнула в свет софита, пробивающийся из-за кулис. Актриса, подняв глаза от зеркала, вдруг посмотрела прямо на неё и не отвела взгляда. Она не видела богиню, нет. Она увидела собственное отражение, но оно было прекраснее, моложе, совершеннее. И она улыбнулась ему снова.
Этого хватило. Богиня втянула в себя этот взгляд, полный любви к себе настоящей, и плоть её уплотнилась. Она обрела лицо. Оно было точь-в-точь лицо той актрисы, но очищенное от времени, идеализированное. Богиня Красоты поклонилась актрисе и растаяла в воздухе, растворившись в театре. Теперь она будет жить здесь, в гримёрках и софитах, питаясь восхищением зрителей и трепетом актёров перед выходом.
Агата вышла из театра под утро. Она чувствовала себя выжатой, пустой. Каждый "перевод" отнимал у неё частичку её собственной способности чувствовать. Она ловила себя на мысли, что смотрит на прохожих уже не как на людей, а как на потенциальных "носителей веры". Холодок профессионализма заползал в душу.
Дома её ждал художник. Его звали Миша. Он любил её. Он гладил её по голове и спрашивал:
— Ты где была? У тебя глаза... они снова стали чужими. Как у статуи. Ты меня видишь?
— Вижу, — отвечала Агата, но в голосе её не было тепла. Она помнила, что любит его, но само чувство любви, тёплое, щекотное, утекало сквозь пальцы, отданное богам.
Она знала, что самый трудный перевод ещё впереди. Бог Войны уже ощущался где-то на горизонте, и от одного его приближения у людей начинали болеть зубы и сжиматься кулаки. Но прежде, чем встретиться с ним, судьба приготовила ей подарок. Самый человечный, самый вкусный и самый горький эпизод её жизни. Эпизод, пахнущий черёмухой.
#Фэнтези #ДзенМелодрамы #ПрочтуНаДосуге #ЧитатьОнлайн #ЧтоПочитать