Моя,так называемая жизнь души, сейчас — это сплошной, мучительный возврат в прошлое. Бесконечное переосмысление прожитого, изнурительная работа над ошибками, которую я веду в тишине собственной души. Хоть теперь все это бессмысленно. Ведь она только и осталась. Вот только жизнь — это не школьный диктант и не сочинение, где можно взять новую тетрадку, аккуратно переписать и получить оценку повыше. У меня теперь нет такой возможности. Только этот вечный, неугасимый огонь моего личного ада, который медленно сжигает меня изнутри. Странное дело — он не причиняет физической боли. Тела нет. Вместо нее я чувствую какое-то извращенное удовлетворение. Жаль, что нет телесной муки сейчас! Так хотелось бы прочувствовать на своей шкуре все то, чем тогда болела, горела и истекала кровью душа моего Лучика, моего Света!
Опять тоска накатила снова, прижала, распластала и раскатала в тонкий лист беспомощности. Но даже в этом состоянии я находил какое-то странное утешение. Словно наказывая себя этим самоистязанием, я искупал свою былую слепоту, бездушие и черствость.
В оправдание, наверное, чтобы не задохнуться совсем, я вспомнил один свой по-настоящему мужской поступок. Вспомнил и горько усмехнулся сам над собой. Ну хоть что-то человеческое во мне тогда было…
После больницы, едва оправившись, Светлана вышла на работу. Не прошло и двух недель, как все началось снова — уколы, таблетки, бесконечный кашель. Обструктивный бронхит. Ее бедная пятая точка от уколов была похожа на синий дуршлаг. А чему удивляться? На улице еще стоял крепкий минус, а в ее кабинете в училище с самой осени было не больше +4 градусов. Дети жаловались, что паста в шариковых ручках замерзала. При замене системы отопления «мастера» что-то капитально намудрили, и ее кабинет оказался в ледяном плену.
И тут во мне что-то сорвалось. Накопленное бессилие, злость за ее здоровье, за ее страдания, вырвались наружу.
—Все, хватит! — заявил я ей вечером, глядя, как она, бледная, пьет очередную таблетку. — Завтра же идешь и пишешь заявление об увольнении. Или сама, или я найду способ тебя уволить. Выбирай.
Она пыталась сопротивляться, ее глаза наполнялись слезами.
—Саша, нельзя так! Скоро экзамены! Учащиеся останутся без преподавателя, я же одна на все училище по своей специальности! Это безответственно!
Но ее доводы разбивались о мою непреклонную решимость. Я был как скала. Ее здоровье оказалось дороже всей педагогики мира.
Утром я довез ее до ПТУ, поцеловал на прощание и тихо, но очень четко сказал:«Напоминаю. Или ты, или я. Ты меня знаешь, я сделаю это, способ найду. Но сегодня ты оттуда уволишься».
Она посмотрела на меня — устало, без надежды. Но, кажется, в глубине ее глаз мелькнуло облегчение. Она послушалась. Написала заявление и ушла на больничный, с которого уже не вернулась.
Год мы жили на удивление спокойно. Без больниц, без уколов, без ее измученного вида. Я зарабатывал достаточно, чтобы обеспечить семью, и даже алименты сыну исправно платил. Казалось, наступила передышка.
Но тут грянули 1993-1994 годы. Страну лихорадило. Все катилось в бездонную пропасть. Предприятия закрывались одно за другим с новой силой , их продавали, передавали из рук в руки, как горячие пирожки. Налички в кассах не было. Зарплату платить было нечем. Я в это время стал начальником участка. Крутился как белка в колесе, выбивая деньги, материалы, ГСМ, спасая коллектив. Нас спасала наша уникальная техника — такой мощной больше не было ни в районе, ни в области. Таких участков, как наш, по всей области было всего четыре. Мы брались за любую работу: не только строили дороги, но и возводили очистные сооружения в колхозах, рыли пруды. Время было бартерное, но я умудрялся выбивать и наличные за особо сложные работы. Мои мужики держались за свои места зубами. С нами рассчитывались кто чем мог: мясом, мукой, сахаром, маслом, крупой. Часто — ящиками водки, ведь в городе еще работал ликеро-водочный завод. Наш подвал был забит тушенкой, сгущенкой, мешками с крупой, сахаром, мукой. Одним словом, мои рабочие и их семьи в те голодные годы не бедствовали. Даже талоны не всегда отоваривали, своего хватало.
На нашем столе еда была всегда. Любое мясо, колбаса, рыба ... Но ведь надо было и одеваться, а на что? Денег почти не было.
И тут досовские женщины, народ предприимчивый, уже проложили тропу на московский оптовый рынок. От нас стал ходить специальный автобус с «челноками». И моя Светлана, видя, как туго с деньгами, решилась на этот шаг.
—У нас двое детей, Саш. Их одевать-обувать надо. Я не могу сидеть сложа руки.
Она оформила ИП.
Мы собрали всю наличность, какая была, заняли немного у друзей, и… она поехала.
И опять. Я сидел в своем кабинете, а она, моя Света, металась по бесконечным рынкам, таская тяжеленные сумки в дождь, в мороз, в невыносимую жару на чужой машине. Отбивалась от братков.Она глотала пыль московских торговых рядов, торговалась до хрипоты, ночевала в автобусе на полу, чтобы привезти товар, который можно было выгодно продать. В то время опасно было на дорогах. И у нее получалось! Жить мы стали лучше, веселее. Появились настоящие деньги. И через четыре года таких мытарств мы смогли себе позволить то, о чем другие только мечтали, пригнать иномарку из Белоруссии. Ох, какая это была машина! Первый дизель в нашем городе. Все пугали: «Зимой намучаешься!» Но я ее всю переделал под себя: установил подогревы, вывел дополнительные кнопки, чтобы одной рукой управлять всем. И все это — ее заслуга. Она ее заработала, эту машину. Да, я подрабатывал в гараже, но в те годы у людей редко были и наличные, и запчасти, а работать за спасибо я не умел. Просто не имел права. У меня семья. Освоив свою дизельную Авдотью, мы пригнали АУДИ 100, я стал настоящим асом по иномаркам: реанимировал амортизаторы, чистил форсунки, разбирался с движками и головками блоков.
В 1998 году грянул новый кризис. Наше головное управление в области почти в полном составе отправилось на скамью подсудимых за махинации. Участки начали закрываться один за другим. Работы не стало от слова «совсем».
Мы посоветовались с женой, и я, не раздумывая, уволился.
—Хватит, — сказала она. — Будем работать вместе.
Так мы и сделали. Теперь мы сами стали ездить по рынкам. Ей стало легче — я таскал все тяжелое, грузил, разгружал. Мы даже на Москву сами ездили с ней за товаром. Мы вообще с ней стали как сиамские близнецы с самого начала нашей совместной жизни . Я буквально не мог без нее дышать. Мы даже заправляться ездили всегда вместе. Бывало, ночь, ливень, а ей надо на рынок в четыре утра.
—Свет, поехали, надо саляру забрать. — будил я ее.
Она ворчала,полусонная: «Саш, ну что ты…», но всегда одевалась и ехала со мной. Потому что знала — мне без нее в той машине было пусто и холодно. Не мог я без нее ни секунды, нужна была она мне рядом. Эгоизм , конечно, но...
Я боялся отпустить ее, потерять. Теперь то понимаю почему. Потому что...ушел от нее рано, многого не сделав, оставив все проблемы на плечи дочери и ее.
Вспомнил это , и такая острая, прямо физическая боль пронзила грудь… Грудь...которой нет.
Хочу туда! К ней! Хоть на секунду, хоть краем глаза увидеть опять, увидеть, как она сидит рядом на пассажирском сиденье, поправляет волосы у зеркала… И девчонок своих увидеть. Наших девочек.
Лена… Наша Леночка. Прокурор. Директор. Так я ее звал после окончания юрфака, с гордостью и нежностью. Наша общая гордость. Я всегда, с самого начала, верил в нее. Характер — вылитый дед, упрямый и принципиальный. Они меня все так называли — ДЕД. С любовью, конечно.
«Чужая!» — так мне все годы твердили мои родственники. Да какая же она мне чужая? За тридцать лет, прожитых бок о бок, у нас с ней стала одна кровь — кровь общей семьи, общих забот, общих побед и слез. Она мне роднее всех родных! Это только мои «кровные» помнили о ее происхождении, а все остальные — соседи, друзья, коллеги давно забыли. Все считали ее моей родной дочерью, только о ней и знали. А сын… мой родной по крови сын… вот уж кто стал по-настоящему чужим. Чужим по душе, по помыслам, по жизни, по делам.
Я иногда прихожу к нему. Стучу в его душу, пытаюсь достучаться до его совести, до чего-то человеческого в нем… Но тщетно. Там, где у нормального человека должна быть совесть, у него — густой, непролазный бурьян равнодушия и корысти. И этот бурьян, увы, взошел и на почве моих собственных ошибок. Я виноват и в этом. Только я!