Вот ведь как жизнь устроена. Интересно, непредсказуемо. Поди, знай, что ждет тебя завтра? Вроде живешь, никого не трогаешь, и кажется, что все у тебя не так плохо. Мечтаешь, планируешь, загадываешь, а потом оказывается, что все это пустое, и жизнь твоя от тебя не всегда зависит.
Начало тут
Тяжко людям пришлось в то время. Колыхало страну, кидало из крайности в крайность, и люди, напуганные, растерянные, со страхом ждали, что же будет завтра.
А ведь даже эти непростые годы для каждого разными оказались.
Для иных лихие девяностые были тяжелым, непрстым временем. Словно сама судьба- злодейка проверяла людей- человеков на прочность. Смогут ли? Выдюжат? Выкарабкаются? Останется ли в них что-то людское, или совсем облик человеческий потеряют?
Другие буквально выживали, а судьба, словно в насмешку, подкидывала им все новые и новые испытания. Ах, справился ты, человек? Сдюжил? Выстоял? Так на, держи тебе еще испытания. А я погляжу, как ты тут выкрутишься?
А третьи жили себе припеваючи. Словно судьба про них забыла. А может и на потом расплату для них подготовила, как знать.
Зарплату в колхозе не давали месяцами. Да какими там месяцами! Бывало, что и раз в три месяца кинут какую копейку, процент от общей суммы. Словно косточку обглоданную дочиста для собаки, что с голодухи вот-вот окочурится.
Да люди и этому рады были. В магазин долг отдадут, кой-чего купят, и все, кончились денежки. Да Бог с ними, с деньгами. Хоть по новой под запись, в волшебную тетрадочку опять брать можно, и то хорошо.
Только вот ведь напасть какая! Зарплату всем одинаково дают, каждому процент от заработанной суммы, только бабы о будущем думают, головы ломают, как ребятишек накормить, да что на стол поставить, а иные мужики словно бы и вовсе без забот. Что получат в кассе, то по пути к Бекаихе и исчезает.
Бекаиха – тетка ушлая, своего не упустит. Давненько она пойлом своим мужиков деревенских травит. От пойла этого мухи на лету падают, да дохнут, а она эту отраву людям продает! Такая вонища стоит от этого натурпродукта, что того и гляди – все нутро наружу выплеснется. Матерятся мужики, плюются, а все равно идут к Бекаихе, потому что денег нет. С деньгами можно и в магазин, и к другим торгашам, а без денег только Бекаиха в тетрадочку волшебную записывает, мол, с получки отдашь.
Сколько эта Нинка в свой адрес наслушалась всякого, и ведь все равно, что с гуся вода ей!
Бабы и по одной, и толпами собирались, на разборки к ней ходили. А что толку? В лицо смеется, да все свое творит. Поначалу плакали, умоляли, мол, Нина, ты ведь тоже мать! Ну не давай ты им, окаянным, в долг! Понимаешь ты или нет, что последнее ведь тебе отдают, ни копейки ржавой до дому не доносят. Дети голодные сидят, Нина!
Бекаиха лицо кирпичом сделает, руки на животе огроменном сложит, да смотрит на баб свысока, ухмыляется.
– Какая мне печаль до детей ваших, когда у меня и свои имеются? Свой карман ближе, бабоньки, так что извиняйте. Я при чем, что ваши алкаши пьют в две глотки, да о семье не думают? Неужто я об ваших спиногрызах печалиться стану?
Бабы в крик, мол, бессовестная ты, Нинка, басстыжая! Накажет тебя Бог, Нинка, так и знай!
А Нинка опять за свое. Только усмехается.
– За что же наказывать меня, бабы? За то, что ваши мужики сами ко мне идут? Так а я при чем, бабы? Я же их не зазываю, не заманиваю. С палкой позади них не бегу, да в свою ограду не заворачиваю. А коли я им в долг не дам, думаете, что остановит их это? Все одно ведь найдут, где взять. То ли я одна в деревне? Так зачем мне от денежек добровольно отказываться?
Пробовали бабы и к участковому обращаться, да опять бесполезно. Видать, хорошая кормушка у Бекаихи, раз не трогают ее. То ли правда, то ли нет, а люди трепались, что у нее в избе не просто аппарат с флягами стоит, а почти мини- заводик. Бочки двухсотлитровые с тенами внутри, от них разводка хитрая. Дескать, из крана прям набирает, да в канализвцию сливает то, что негодное уже. Мол, целая комната у нее занята под это дело.
Василий к Бекаихе тоже уже прочную дорожку протоптал. А куда деваться, когда душа горит, требует, а взять негде. Вот и брал отраву эту, вливал ее в себя. Весь дом провонял, а ему и дела нет. Заглотит, да спит сладким сном. Ну чисто младенец!
Аня поначалу пыталась поговорить с Васей. Дескать, ну не пей ты, Вася! Не бери в долг! Трое ребятишек у нас! Их в школу одевать надо, кормить чем-то надо. Повырастали ведь из всего! Ленке на тот год учиться ехать, а на какие шиши?
И ведь умом Вася все понимал. Права Аня. Разве до пьянок тут? Умом понимал, а ноги сами к Нинке вели. Особенно когда на работе с мужиками затравится, так весь здравый смысл куда- то исчезает.
Аня и к Нинке с бабами ходила, и один на один с ней разговаривала. Вот же наглая какая! Хохочет в лицо, и все на этом. А с другой стороны и правда, ей, Нинке, какая печаль от того, что чужие мужики ей свои денежки с получки несут?
Иные жены с председателем договорились, да за получкой мужей сами ходили, мол, дулю тебе, Нинка, а не денег! Будешь знать, как в долг давать.
Совсем отчаявшись, и Аня вместе с бабами пошла к председателю. Довольная домой шла. Хоть и не сказать, что велики деньги, а все же ощутимая сумма вышла. Не то, что одна ее получка. И долг в магазин отдала, и круп взяла, и порошка, и мыла. Соли впрок взяла, да сахарку маленько. Конфеток ребятишкам. Пусть порадуются.
Она еще сумки разобрать не успела, как Василий домой явился. Злой, как черт! дверью так хлопнул, что аж стекла зазвенели. Залетел, глазищи бешеные, пена у рта собралась. Того и гляди, что на месте упадешь от его ненавистного взгляда. Ребятишки только увидали отца, так быстренько в разбег, кто куда.
Аня стоит, ни жива, ни мертва. Аж голову в плечи вжала. Поняла, почему злится Вася. Из-за получки. Видать, большой долг накопился, да не дает Нинка больше, пока не отдаст.
Василий только замахнулся на нее, мол, деньги отдай! Даже тронуть не успел, как Аня, опустив плечи, затряслась в слезах. Схватила эти бумажки окаянные, да в лицо ему бросила.
– Иди, глотай, раз совести у тебя совсем нет! Конечно, пусть лучше папка в глотку свою отраву заливает, чем детям конфетку купить! Да что же с тобой стало, Васька? Ведь не был ты таким! Неужто правду говорят, что змий этот зеленый насовсем душу всю вытягивает из человека? Да хоть бы ты насовсем напился, Васька! Я бы может хоть вздохнула спокойно!
Были мысли собраться и уйти от него, да только страшно ведь. Куда идти? К кому? К матери уже не пойдешь, не приткнешься. Надо было раньше думать, пока звала ее мать. А нынче мать и сама на птичьих правах живет, брат младший в дом к ней перешел, хозяином стал.
С братом младшим у Анны отцы разные, и не шибко- то дружны они сызмальства с Петькой были. Нужна там Аня с ребятишками, как собаке пятая лапа. У Петьки своя семья. Жена, да дочка маленькая.
Председатель, конечно, не откажет, даст жилье, только начинать все придется с голой кочки. Василий и вилки гнутой из дома забрать не позволит. Где дети спать будут? На чем? На что жить? Тут хоть соленья в погребе, яйца свои, молоко да мясо, а уйди она от него, так ничего ведь не забрать отсюда будет! Все прахом пойдет. Все пропьет. Жалко. Столько трудов своих ему оставить!
Да и что толку уходить , чтобы в одной деревне жить? Не даст ей Василий жизни. Будет каждый божий день ходить, глаза мозолить, да концерты закатывать. Только позориться зазря. Уж если уходить, так куда подальше, чтобы не бегал к ней Васька, душу не рвал. А куда ехать, когда везде одинаково плохо?
Так и жили. Осенью решили, что одного быка на мясо оставят, а второго сдадут, чтобы ребятишек к школе одеть.
Аня держала в руках эти деньги, и плакала. Василий тоже хмурился. Совсем ошалели эти перекупы! Такую цену поставили на мясо, что считай даром отдали бычка. Даже на самое необходимое не хватит этих копеек. Не говоря уж о том, чтобы куртки зимние троим ребятишкам купить.
Повздыхали Аня с Васей, поговорили, да решили, что пока так, хоть самое необходимое купят. А дальше видно будет. Может и получку дадут. А уж если нет, тогда одну корову сдать придется. Или свиней, всех, подчистую.
Нет, что ни говори, а времена тяжелые были. Им, деревенским, все равно попроще было. И овощи свои, и соленья с вареньями в погребе. Хоть и не было никогда тех варений с соленьями вдоволь, потому что не шибко умела Аня их варить, а все равно было кой-чего в погребе.
Мясо свое было, сало. Яйца да молоко. Молоко и так пили, и на сметану его перерабатывали, и на творог. То калачи пекла Аня, то коржики всякие. Муку- то колхоз давал, поэтому не совсем уж голодно было.
Да еще Ванька взялся пасечнику одному помогать. Подросток уже, не дитя малое. Все лето корячился он на этой пасеке. Думал, что денег ему заплатят, да не вышло с деньгами. То ли мед не продал пасечник, то ли нарочно не дал Ваньше денег, сэкономить решил. Да хоть не обманул, и то слава Богу.
Целую флягу мёда Ванька домой приволок в счет расчета. Радовался парнишка, что сам заработал. Он уже распланировал, что маленько медку дома оставит, чтобы было что зимой с чаем попить, а остальное продаст. Грезил Ваня мотоциклом, да Василий отказался покупать, мол, еще чего придумал! Нету денег.
Ваня уже и мотоцикл себе подыскал. Договорился, чтобы не продавали пока. Дело за малым оставалось, деньжат добыть.
Ох как ругался Василий, когда узнал, что сынок удумал! Это где же такое видано, чтобы мед из дому унести, продать, да деньги на железку бесполезную потратить?
Сильно Ваньке досталось, потому что взялся парнишка с отцом спорить, да огрызаться. Василий сына наказал, да строго- настрого пригрозил, мол, если хоть ложка меда из дома уйдет, пеняй на себя.
Ваня тогда впервые в жизни отцу нагрубил. Не сдержался мальчишка, да в сердцах и высказал отцу, мол, ты последние копейки из дому пропиваешь, а я свое, заработанное продать не могу? Да подавись ты, папка, этим медом!
Не семья, а сведеныши, ей- Богу. Василий то на Аню кричит, строжится, то на ребятишек. Дескать, навязались на мою голову! Скорее бы школу закончили, да разбежались, кто куда. Сил моих на вас нету, оглоеды! Только жрать и горазды, а толку от вас никакого.
Аня от бессилия да усталости тоже на детей срывается, покрикивает. Ребятишки нервные, дерганные. Друг с другом собачатся, как неродные.
Лена кое-как дождалась, когда закончится эта ненавистная школа. Хоть куда! Хоть к черту на кулички, только бы подальше от этого дома, где ее куском хлеба попрекают.
На большой город она даже и губу не раскатывала. Кто ее туда отпустит? На какие шиши там учиться? Хоть бы в соседний городишко уехать, и то хорошо. Там и общежитие есть, и кормят бесплатно. Уж как- нибудь справится.
Василий, едва услышав, что Лена учиться собралась, только хмыкнул.
– Знаю я, Ленка, как ты учиться будешь. Хвостом крутить, а не учиться. Смотри, в подоле принесешь, вышвырну, как котенка блохастого.
В том, что отец слово свое сдержит, Лена и не сомневалась. Вышвырнет, точно вышвырнет.
Поэтому училась Лена, и вольностей никаких себе не позволяла. Профессию выбрала такую, которая ей нравилась. Всегда девчонка хотела шить себе красивые наряды, и даже что-то получалось у нее. Они с мамой мальчишкам да отцу и трусы шили, и себе халатики. Мечтала она, что отучится, уедет в город, устроится на работу, и все у нее будет хорошо. Конечно, в мечтах был и муж с детьми, и большая, красивая квартира на девятом этаже.
Откуда у нее в мечтах взялся именно девятый этаж, Лена и сама не знала, но вот хотелось именно так. Чтобы девятый, и никак иначе. Чтобы смотреть с балкона вниз, а там, внизу, все такое маленькое, крошечное, словно игрушечное. Игрушечные люди, игрушечные машины, и почти игрушечные деревья.
Наверное отложились в памяти рассказы подружки, которая несколько лет назад переехала из их деревни в Новосибирск, и приезжала только летом, к бабушке в гости. С таким восторгом Валя рассказывала про этот девятый этаж! Про то, как можно кататься на лифте туда- сюда, как долго подниматься туда пешком, зато спускаться очень быстро. И как красиво смотреть на ночной город с балкона! Все светится, красиво, не то, что тут, в деревне. Да и днем смотреть интересно. Чуть наклонишься, и аж дух захватывает.
Продолжение следует.
Спасибо за внимание. С вами как всегда, Язва Алтайская.
Поблагодарить автора за рассказ можно тут