–Вань, вы то ли совсем? Ну какой хостел? Какой дом престарелых? Он живой человек, дееспособный. Не кусок ветоши, которую можно из одного угла в другой перекинуть, и пусть себе пылится. Не поедет он по доброй воле ни в какой дом престарелых. Да и вообще, ты представь, каково ему там будет? Он ведь привык сам по себе, сам себе хозяин. Захотел – телевизор смотрит, захотел – есть пошел. Никто ему не мешает. А там по сколько человек в комнатах живут? Да и отношение к ним, старикам, какое? Кто там с ним нянчится станет? Ты думаешь, что он долго протянет, если его в богодельню отправить? Не жалко тебе отца?
– А что поделать, Сонь? Значит, судьба у него такая. Вот хоть суди ты меня, хоть ряди, но нет, не жалко. Он в своей жизни сроду никого не жалел. Что заслужил, то и получает. Как там говорится? Что посеешь, то и пожнёшь.
Василий Михайлович сидел в комнате, едва сдерживая слезы. Разве думал он, что доживет до того дня, когда собственные дети совсем от него открестятся? И раньше-то не шибко жаловали они его, а сейчас и вовсе, в богодельню упечь готовы, только бы глаза он им не мозолил. Неблагодарные, что с них взять?
Василий Михайлович на своих детей обижался. Шибко обижался. Это куда годно – троих детей народил он, Василий, а они и носа к нему не кажут. Неблагодарные они и есть. Такая надежда была у него на этих детей! Думалось ему, что в старости будут дети друг за дружкой в очереди стоять, чтобы отцу родному стакан воды поднести, а оно вон как вышло.
Какой уж тут стакан воды в старости, когда месяцами не проведают они его! Так, позвонят иной раз, мол, живой ты там? Ну и славно. Такое чувство, что лишнюю минуту времени своего драгоценного потратить боятся.
Вдвойне обидно ему было то, что живут все ребятишки рядышком, а его и знать не хотят. Ладно сыновья, те в соседнем городе обосновались. Хоть и не сказать, что шибко далеко, но и не близко. А Ленка, дочка самая старшая, та и вовсе на соседней улице живет. И тоже месяцами к отцу не ходит. Всё ей некогда.
Вот скажите на милость – каким таким делом важным занята Ленка? Чай, не лежат у нее в избе семеро по лавкам. Двое детей у Ленки, две девки, и те уж выросли, взрослые. Старшая отучилась, работает, того и гляди, что прадедом его сделает. Хотя, какая ему печаль? Что внуки, что правнуки, всё одно не нянчиться ему с ними.
Младшей Ленкиной дочке тоже уж 19 лет, все учится. Вроде последний год.
Профессия какая-то мудреная, что-то с туризмом связано. А что толку учиться на такие профессии? Все одно замуж выскочит, можно бы и не тратить времечко зазря. На повара бы там пошла, или на швею какую, так другое дело. А это – баловство одно, лишняя трата времени.
Вот какой у них в деревне туризм? Озеро, что камышами да чилимом заросло поди-ка не шибко кому интересно. А больше где с такой профессией работу искать? Ай, да шут с ними, с внучками. Тоже не жалуют они деда Васю. Раза два за год если увидит он их, и то хорошо. Тоже все занятые.
Работа у Ленки не бей лежачего. Какая там работа- с ребятишками в садике нянчиться? Что ты, воспитатель! Сопли- то им вытирать много ума не надо. Так, баловство одно. Пришла с утра, покормила их завтраком, на улицу сходила, да обратно за стол пора. А там тихий час. Ребятишки спят, а ты свободная. Не ухлесталась сильно-то. Тепло, светло, и мухи не кусают. Да еще и ешь задаром.
Особенно тоскливо было ему, когда к соседке, Лилии Матвеевне, дети да внуки приезжали. Отовсюду ребятишки к Лильке ехали. И из Новосибирска, и из Кемерово. Сын старший у неё на севере, так и по 2 раза в году приезжают всей семьёй. А уж те, кто в Барнауле живёт, вовсе, через выходные катаются. Большой толпой собираются, машин 5 на полянке стоит, а то и больше.
Василий всё поражался над соседкой. Гости не успели приехать, так тут же снаряжаются, да дружной толпой за работу.
Сидит Василий на крылечке, папироску покуривает, а сам с соседского участка глаз не сводит. Любо-дорого ведь поглядеть, как другие работают. Один траву на участке косит, другие в огороде спины не разгибают. Девки по дому шуршат, туда-сюда с ведерками бегают, да паласы по забору развешиваю, стирают. А Лилька-то, Лилька! Стоит, командирша такая, руки в боки уперла, да только успевает указания раздавать, да пальчиком указывает. А они, ребятишки, хоть и сами уже взрослые, иные и с сединой, все беспрекословно выполняют, и слова против не скажут.
А к вечеру самое веселье начинается. Смотрит Василий, как дружными толпами гости в баньку бегут. Сначала девки, потом мужики. Пока девки моются, мужики угли в мангал нажигают. Девки выходят из бани, передохнут чуток, и давай туда-сюда бегать с чашками да блюдами. Под навесом столы от угощений ломятся, мужики шашлыки жарят, музыка играет, а во главе стола Лилька с мужем сидят, улыбаются. Весело у них, от запахов приятных ажно голова кругом идет. И до того Василию тошно становится, что аж в груди все сжимается от обиды. Вот за что эту Лильку дети да внуки так жалуют? Только и слышно со всех сторон – мама, мамочка, бабушка.
Глянет Василий Михайлович на чужое веселье, от злости бычок закинет в высокую траву, сплюнет тягучую слюну сквозь оставшиеся зубы, да в дом пойдет.
К нему не то, что поработать. И отдыхать вот так, с шумом, с гамом да весельем никто не приезжает. Участок травой зарос, кто бы скосил! Баня рассыпалась уж вся, в том году печку железную сдал Василий на металл. А что толку от такой бани, коли крыша прохудилась, да завалилась вся. Да и не в радость ему для себя одного эту баню натапливать. Вот бы приезжали к нему дети да внуки, так другое дело. Ванька с Мишкой вдвоем бы и банишку поправили, и забор. И дрова бы помогли расколоть, и траву всю бы выкосили. Может и Лешка, зять, тоже бы потыкался, помог бы сыновьям. А Ленка со снохами в избе бы порядок навели, побелили бы все, покрасили, да перемыли. Им, трем кобылам здоровым, на денек работы. Не переломились бы. Да что ты! Боятся лишний раз что-то сделать, а то вдруг руки отвалятся у них?
Мишка, младшенький, тот хоть пару раз за лето приезжает, траву триммером выкосит, и домой. А Ваньке словно и вовсе дела до отца родного нет. И ведь к Ленке частенько Ванька приезжает, а к нему чаще всего даже на порог не заходит.
Он, Василий Михайлович, как-то Ленке высказал все, что накипело. Мол, что вы за дети такие, раз отца проведать не хотите? Неблагодарные вы! Могли бы так же, как у Лильки. Приехали, поработали всласть, а потом, вечером, и мяса бы пожарили, и отдохнули.
Ленка тогда фыркнула, дернулась, мол, было бы за что благодарить тебя, папка! Чтобы гостей встречать, как Лилька, надо было и относиться к нам так же, как она к своим детям да внукам относится. Ты же в молодости не думал ни о чем, а сейчас плоды пожинаешь. Сначала всех нас из дома разогнал, а теперь хочешь, чтобы мы к тебе бегали?
Василий тогда сделал вид, что не расслышал. Он вообще часто этой уловкой пользовался, особенно когда слышал то, что ему не нравилось. А что, очень даже удобно. Тут слышу, тут не слышу. Повторил опять Ленке, мол, неблагодарные и есть. Носа не кажете. Что сыновья не едут, что ты. Уж могла бы после работы кружок сделать, проведать меня.
Лена только вздохнула, да ответила отцу:
—Можешь ты понять, что некогда мне по гостям ходить, папка? Это ты на пенсии, ни проблем у тебя, ни забот. Тебе пенсию каждый месяц приносит почтальонка, а мне за красивые глазки зарплату никто не даст. Прежде чем на работу идти, я сначала коров подою, да молоко приберу, а уж потом себя в порядок привожу. И вечером так же. Летом ещё и огород добавляется. Пока к тебе кружок сделаю, больше часа времени потеряю. Сам бы пришел иной раз. Я пока творог варю, да по кухне бегаю, ты сиди, разговаривай.
Василий Михайлович тоже вспылил, да и вылепил Ленке, что большая ему охота к ней ходить! Ноги-то не казенные, чай, не мальчик уже. Да и что толку идти, коли ты, Ленка, как в опу раненная, по кухне своей носиться станешь? О чем мне с тобой разговаривать? Об коровах твоих, да о девках? Больно надо!
Да и вообще, у него, Василия Михайловича, работа потруднее была, тоже не задаром пенсию ему начислили. В колхозе сызмальства вкалывал, без отдыху, без продыху. И хозяйство всю жизнь держали, да коров , мол, мать- то твоя, Ленка, руками доила, шмурыгала. А тебе что? Аппаратом шмыг- шмыг, и готово. Считай, что не перетрудилась. Могла бы и девок озадачить, пусть бы помогали. Вот зачем ты их в город спровадила? Сама же поважаешь их. Они там живут, да похахатывают над тобой, дурочкой, а вы с Лехой только успеваете им тыщи высылать, да сумари неподъемные! Я считаю так: школу закончили, и все, вперед, дальше сами. А то таким макаром они и до пенсии от тебя не отвяжутся, всю жизнь будешь на своих спиногрызов горбатить. Как говорится, кошка бросила котят, пусть взрослеют, как хотят.
Аж глазищами Ленка закрутила, да зубами заскрипела. Не сказала – выплюнула:
– А вот сколько надо, столько и будем мы на детей своих горбатить. Не для того мы их рожали, чтобы после школы во взрослую жизнь выпнуть. Я сама знаю, каково это, когда ни от матери, ни от отца помощи нет. И тыщи слать будем, и сумки собирать, только чтобы не жили мои девчонки так, как я жила.
Так и жил Василий Михайлович. И на детей своих обижался, да на весь белый свет. Жену свою бывшую часто вспоминал, да тоже костерил ее. Злорадствовал, да посмеивался ехидно. Дескать, я в своем доме живу, один в 4 спальнях, а она, неблагодарная, в конуре собачьей живет. Убежала от меня, не захотела по людски жить, вот и ютись в своей собачьей будке.
Только какая радость от дома большого, когда тихо в нём, пустынно? Один телевизор только и шумит, разговаривает на разные голоса. И Василий с телевизором разговаривает, чтобы хоть не забыть, какие они, слова эти?
Как сыч, ей-Богу.
В этом году что-то сдавать стал Василий. И ведь не сказать, что шибко старый он. Всего 75 годков исполнилось. Иные в его возрасте еще и работать умудряются. Вон, соседа в пример взять. Всего на год моложе, а до сих пор еще калымит, печи кладет. Да в центр, в магазин, все лето на велике катается. И траву сам косит, и в огороде с тяпкой бегает. А он, Васька, еле ноги передвигает.
Сосед еще и виноватил Василия, пока общались они. Мол, это ты, Вася, сам себя запустил. Сам себя расповадил, вот и отказывается тело твое шевелиться. Ты бы, мол, поменьше у телевизора сидел, да побольше двигался. В нашем возрасте, Василий, нельзя себе слабину давать. Едва расслабишься, и все, пиши-пропало. Считай, что костлявая уже из-за угла тебя караулит, ждет, когда ты совсем безвольным сделаешься.
К нему, к соседу-то, тоже сыновья часто наведываются. А ведь подальше живут парнишки, чем у него, Василия. И крышу ему перекрыли, и баню новую поставили. Дом вон, железом укутали, утеплили вкруговую. Сашка всё хвалился, мол, молодцы какие! Всё сами, своими силами сделали.
Василий еще в прошлом году с Сашкой разругался, так теперь и вовсе ему тоскливо. Раньше, пока общались, так хоть с Сашкой иной раз языки почешут, а теперь сидит он в одиночестве. С другими соседями уж сколько лет не общается Вася. Да ну их! Умные все больно. Все его, Василия, стыдят, да жизни учат. Дескать, не правильно он жил, и никому добра не делал.
Да пошли они все! И Сашка этот тоже! Умный шибко, да грамотный. Поругались, и ладно. Давно надо было ему все высказать! А то ишь ты, взялся его поучать, как ему жить, да что делать!
И ведь вроде из-за ерунды спор разгорелся, а обиду Василий затаил на соседа такую, что сам себе поклялся: помирать буду, а не прощу Сашку!
Сашка тогда на работу собирался, ждал, когда старший сын за ним заедет. Вот Вася к нему и подошел, да рядышком на лавочку присел. Пока шел, аж запыхался. А Сашка возьми, да и скажи опять, дескать, ты, Вася, двигаешься мало, потому и слабеешь. Движение- это жизнь. На меня глянь! Мы ведь, считай, ровесники с тобой, а ты- ну чисто развалина!
А Василий рассердился, да соседу сказал:
– А я не такой дурак, как ты, чтобы до доски гробовой горбатиться! Думаешь, не знаю я, что ты из-за сыновей своих пашешь без продыху? Сначала одного платно отучил, потом второго.
Сначала у одного стройка была – ты все туда денежки слал. Потом второй строился, и опять все с тебя тянули. А нынче внукам помогаешь. Гони ты их в шею, Саня, мой тебе совет. А не то так и помрешь возле очередной печки. Здоровые лбы у тебя, пускай сами зарабатывают! Я вот со своими...
Василий не успел похвалиться, как ловко он в свое время детей своих с хвоста скинул, потому что Сашка быстро рот ему закрыл.
– Что ты, Вася, мне не интересно. Да я и так знаю, что ты. С молодости до старости пил, пока в могуте был. Ребятишек куском хлеба корил, да из дому гнал. Жена не выдержала, в одной одежке сбежала от тебя. Ни одному своему дитю не помог ты. Ни словом добрым, ни делом хорошим. Младшего, и того съел. Сбежал от тебя парнишка с женой да ребенком маленьким, едва снег сошел. Сиди уж, да молчи!
Ох и обидно стало Василию! С лавки соскочил, кулачишки свои сжал. Аж побелел от злости, а потом словно обмяк весь, да назад, на лавку, опустился. Были бы силушки у Василия, так точно в морду бы Сашке за его слова заехал. Да только где они, силы эти?
Кое как до дома дошел Вася, да без сил в кресло опустился. Никогда он не думал, что и правда так бывает, когда вся жизнь , словно один миг, перед глазами вдруг промелькнет.
А тут закрыл глаза, да стал вдруг вспоминать, как жил. Вроде и не хуже других жил он, Василий Михайлович, а оказалось, что и похвастать особо нечем.
Продолжение ниже по ссылке.
Я очень прошу! Не возмущайтесь по поводу того, что рассказ выходит частями. Рассказ уже практически написан, осталось не много, каждый день буду публиковать по главе, без задержек. За это время допишу окончание. Увы, весь рассказ в одну часть не вмещается, поэтому приходится делить.
Спасибо за внимание и понимание.
С вами как всегда, Язва Алтайская.
Поблагодарить автора за рассказ можно тут