Утро после возвращения Горелова наступило для Петровска обыкновенно — с морозцем, скрипом снега под ногами и дымом из печных труб, стелющимся над крышами. Но для дома Крамзиных это утро было особенным.
Лиза проснулась рано и первое, что сделала, — улыбнулась. Просто так, без причины, потому что он был рядом. Потом вспомнила вчерашний вечер, его приезд, его слова, его глаза, и сердце её забилось часто-часто, как у пойманной птицы.
Он здесь. Он рядом. Он никуда не уедет.
Она вскочила с постели, накинула платок и выбежала в коридор. Внизу уже слышались голоса — отца, матери и его, низкий, спокойный, такой родной. Лиза сбежала по лестнице и замерла на пороге гостиной.
Горелов сидел за столом вместе с её родителями и пил чай. Увидев её, он поднялся и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени.
— Доброе утро, Елизавета Григорьевна, — сказал он. — Хорошо ли спалось?
— Доброе утро, — ответила она, чувствуя, как щёки её заливает румянец. — Спалось… хорошо. Очень хорошо.
Марья Ивановна, глядя на них, только головой качала и крестилась на иконы. Григорий Петрович, приосанившись, важно попыхивал сигарой — самой лучшей из своих запасов, приберегаемой для особых случаев.
— Садись, Лизонька, садись, — засуетилась мать. — Я сейчас самовар подогрею. Павел Иванович, вам ещё чайку?
— Благодарю, Марья Ивановна, — ответил Горелов. — С удовольствием.
Лиза села напротив него, и они смотрели друг на друга, не в силах отвести глаз. Григорий Петрович, заметив это, крякнул и уткнулся в газету, делая вид, что ничего не замечает. Марья Ивановна, наоборот, смотрела во все глаза и улыбалась.
— Павел Иванович, — начал Григорий Петрович, отложив наконец газету. — А вы серьёзно насчёт учительства? Не шутите?
— Совершенно серьёзно, — ответил Горелов. — Я подал в отставку, обратной дороги нет. Если вы, Григорий Петрович, согласны взять меня в своё училище, я буду только благодарен.
— Возьму, как не взять! — обрадовался Крамзин. — У нас учитель истории как раз занемог, второй месяц не ходит. А вы человек образованный, столичный — дети будут в восторге. Только жалованье у нас, сами понимаете, небольшое…
— Мне всё равно, — перебил Горелов. — Лишь бы быть здесь.
Он взглянул на Лизу, и та снова вспыхнула.
— Ну и славно, — подытожил Григорий Петрович. — Значит, завтра же и пойдём к городничему, бумаги оформлять. А там, глядишь, и до свадьбы недалеко.
— Папенька! — воскликнула Лиза, закрывая лицо руками.
— Чего «папенька»? — удивился тот. — Дело серьёзное. Если уж жить вместе, то по закону, по-христиански. Так я говорю, Павел Иванович?
— Совершенно с вами согласен, — кивнул Горелов. — Я именно затем и приехал.
Он поднялся, подошёл к Лизе, взял её руки в свои.
— Елизавета Григорьевна, — сказал он торжественно. — При ваших родителях, при свидетелях, я хочу спросить вас: согласны ли вы стать моей женой?
Лиза смотрела на него, и слёзы счастья катились по её щекам. Она хотела что-то сказать, но голос не слушался. Она только кивнула, потом ещё раз, потом бросилась ему на шею.
— Согласна, — прошептала она. — Да, да, согласна!
Марья Ивановна всплакнула, Григорий Петрович растроганно засопел и полез обниматься.
— Ну, дети, ну, слава тебе Господи! — приговаривал он. — Дождались! Мать, тащи штоф! Надо обмыть, как полагается!
— Гришенька, с утра же! — замахала руками Марья Ивановна.
— А что с утра? — возмутился тот. — Для такого дела и с утра можно!
Штоф появился, появились и рюмки. Выпили за жениха и невесту, за родителей, за будущее счастье. Горелов, заметно отвыкший от провинциальных обычаев, пил с достоинством, но осторожно. Григорий Петрович же, наоборот, разошёлся не на шутку и к обеду был уже совершенно пьян.
Марья Ивановна уложила мужа спать, а сама засела с Лизой и Гореловым обсуждать будущую свадьбу. Когда венчаться, кого звать, что готовить. Горелов слушал, улыбался и думал о том, что никогда в жизни не был так счастлив.
И только одна мысль, как заноза, сидела где-то глубоко внутри: что всё это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Что рано или поздно прошлое напомнит о себе. Что тот донос, о котором говорил городничий, никуда не делся.
Но он гнал эту мысль прочь. Не сегодня. Сегодня — праздник.
Через неделю Горелов вышел на службу в уездное училище.
Ученики, наслышанные о том, что у них будет новый учитель из самого Петербурга, смотрели на него во все глаза. Горелов держался строго, но справедливо, рассказывал интересно, с такими подробностями, о которых здешние учителя и не слышали. Дети быстро полюбили его, и уже через несколько дней в классе установилась та особенная, рабочая тишина, какая бывает только у хороших педагогов.
Григорий Петрович ходил гоголем. Ещё бы! Сам действительный статский советник, пусть и в отставке, работает у него в училище! Это ли не повод для гордости?
В городе, разумеется, не могли не заметить такой перемены. Слухи поползли с новой силой.
— Слышали? Ревизор-то вернулся! В училище учителем работает!
— Да что вы! Неужели из-за Крамзинской дочки?
— А то! Говорят, жениться на ней хочет. Родители уже согласие дали.
— Ишь ты! А городничий-то как? Он ведь на него донос писал!
— Тише ты, не ори! Городничий теперь сам не свой ходит. Боится, что Горелов жаться начнёт.
Городничий действительно был не в своей тарелке. Узнав о возвращении Горелова, он сначала не поверил, потом рассвирепел, потом задумался. Донос, тот самый, который он держал про запас, теперь можно было пустить в ход. Но что-то останавливало его.
Во-первых, Горелов теперь не чиновник, а частное лицо. Донос на частное лицо — не такая уж страшная штука. Во-вторых, если донос не подтвердится, сам городничий может пострадать за клевету.
И он решил выжидать. Посмотреть, как повернутся дела.
Но врагов у Горелова хватало и без городничего.
Однажды, недели через две после возвращения Горелова, в дом Крамзиных явился неожиданный гость.
Это был молодой человек лет двадцати пяти, в модном пальто и с тросточкой, с холёным, но каким-то неприятным лицом. Представился он Владимиром Николаевичем Свибловым, племянником покойной Наташи — той самой, которую Горелов любил двадцать лет назад.
Горелов, увидев его, побледнел.
— Чем обязан? — спросил он сдержанно.
— Павел Иванович, — начал Свиблов, развалившись в кресле и поигрывая тросточкой. — Я слышал, вы тут новую жизнь начинаете. Жениться собрались на какой-то провинциальной барышне. Поздравляю.
— Спасибо, — сухо ответил Горелов. — Но я всё ещё не понимаю, зачем вы приехали.
— А затем, — усмехнулся Свиблов, — что память о моей тётушке, Наталье Дмитриевне, не даёт мне покоя. Вы, Павел Иванович, двадцать лет назад обошлись с ней не лучшим образом. Она умерла, а вы… вы остались жить, делать карьеру, а теперь ещё и жениться собрались.
Горелов встал.
— Что вы хотите этим сказать? — спросил он, стараясь сохранять спокойствие.
— Я хочу сказать, — ответил Свиблов, тоже поднимаясь, — что у меня есть доказательства вашей вины в её смерти. Письма, свидетели. Если я передам их куда следует, вам не поздоровится.
Лиза, стоявшая в дверях и слышавшая этот разговор, вскрикнула и бросилась к Горелову.
— Что вы говорите? — закричала она. — Какая вина? Он ни в чём не виноват!
— Это ваша невеста? — лениво спросил Свиблов. — Очаровательна. Жаль, что ей скоро придётся узнать правду о вас.
— Вон отсюда, — тихо, но внятно сказал Горелов. — Немедленно.
— Я уйду, — кивнул Свиблов. — Но я вернусь. И тогда мы поговорим серьёзно.
Он вышел, хлопнув дверью.
Лиза повисла на шее у Горелова.
— Что это значит? — шептала она. — Кто он? Что за письма? Что за тётушка?
Горелов опустился на стул. Лицо его было серым.
— Это длинная история, Лизонька, — сказал он. — Очень длинная и очень грустная. Садись. Я расскажу тебе всё.
Он рассказал ей про Наташу.
Про то, как они встретились, когда ему было двадцать три, а ей — девятнадцать. Про то, как полюбил её, как хотел жениться, как строил планы на будущее. Про то, как её родители, богатые и знатные, воспротивились этому браку — он был беден, безроден, ничто. Про то, как они бежали, как жили впроголодь, как Наташа заболела чахоткой и умерла у него на руках.
— Я винил себя всю жизнь, — говорил он, глядя в одну точку. — Думал, что если бы не увёз её, если бы оставил в покое, она бы осталась жива. Родители бы вылечили её, спасли. А я… я убил её.
— Не смейте так говорить! — воскликнула Лиза, сжимая его руки. — Вы любили её. Вы хотели как лучше. Вы ни в чём не виноваты!
— Её родственники думают иначе, — горько усмехнулся Горелов. — Этот Свиблов — её племянник. Он давно охотится за мной. То письмами грозит, то доносами. Я думал, что в Петербурге от него спрячусь, но он и там меня достал. А теперь вот и сюда приехал.
Лиза молчала. Она чувствовала, как рушится её счастье, как трещит по швам та идиллия, которую они строили эти две недели.
— Что же нам делать? — спросила она.
— Не знаю, — честно ответил Горелов. — Если он приведёт свои угрозы в исполнение, меня могут арестовать. Начать следствие. А тогда… тогда тебя тоже могут допрашивать. И твоих родителей. И все узнают…
— Мне всё равно, — перебила Лиза. — Пусть узнают. Пусть допрашивают. Я не боюсь. Я с тобой.
— Лизонька, — прошептал он, прижимая её к себе. — Лизонька моя.
Они сидели обнявшись, и за окном темнело, и в доме было тихо, и только где-то вдалеке лаяли собаки да скрипел снег под ногами редких прохожих.
А в номерах купца Слезкина Свиблов сидел за бутылкой вина и улыбался своей нехорошей улыбкой.
— Ничего, — бормотал он. — Ничего. Завтра начнём.
Наутро в Петровск приехал жандармский полковник из Саратова.
Говорили, что он по делу о каком-то беглом каторжнике, но в городе сразу поползли слухи, что полковник приехал из-за Горелова. Городничий, обрадованный такой возможности, тотчас же явился к нему и подал свой донос, присовокупив к нему и письма, которые принёс Свиблов.
Полковник выслушал, бумаги взял, но ничего определённого не сказал. Однако к вечеру того же дня в дом Крамзиных явился полицейский чиновник и вежливо, но настойчиво попросил Павла Ивановича пожаловать к полковнику для разговора.
Горелов побледнел, но виду не подал.
— Хорошо, — сказал он. — Я сейчас оденусь.
Лиза повисла на нём:
— Не ходи! Не ходи, прошу тебя! Они тебя арестуют!
— Если не пойду, арестуют всё равно, — ответил он. — Надо идти. Не бойся, Лизонька. Я вернусь.
Он поцеловал её, оделся и вышел.
Лиза осталась у окна, глядя, как его фигура удаляется по заснеженной улице, как тает в морозной дымке, как исчезает за поворотом.
И сердце её сжалось от дурного предчувствия.
У полковника Горелов пробыл до поздней ночи.
Разговор был тяжёлым. Полковник, человек немолодой, видавший виды, задавал вопросы жёстко, прямо, не давая уклоняться. Он читал письма Наташи, которые Свиблов передал ему, и в каждом письме были строчки, которые можно было истолковать против Горелова.
«Он принёс мне столько страданий…» — писала Наташа за месяц до смерти.
«Если бы не он, я была бы жива…» — это уже почти перед концом.
— Что вы на это скажете? — спросил полковник.
Горелов молчал. Что он мог сказать? Что эти строчки вырваны из контекста, что Наташа любила его, несмотря ни на что, что она сама хотела бежать с ним? Доказательств не было.
— Я не убивал её, — тихо сказал он. — Я любил её. Я и сейчас её люблю.
Полковник смотрел на него долго, изучающе. Потом отложил бумаги и сказал:
— Хорошо. Я вам верю. Но дело не во мне. Свиблов настроен серьёзно. У него связи в Петербурге, он может добиться пересмотра дела. А тогда…
Он не договорил, но Горелов понял.
— Что мне делать? — спросил он.
— Не знаю, — ответил полковник. — Мой вам совет: уезжайте. Подальше. В Сибирь, на Кавказ, за границу. Чтобы Свиблов вас не нашёл. А там, глядишь, всё утихнет.
Горелов вернулся домой под утро. Лиза не спала — ждала его у окна.
— Ну что? — спросила она, бросаясь к нему. — Что они сказали?
Он обнял её и рассказал всё.
— Уезжать? — переспросила Лиза. — Куда?
— Не знаю. Куда-нибудь. Далеко. Чтобы он нас не нашёл.
— Мы уедем, — твёрдо сказала Лиза. — Вместе. Я с тобой.
— А родители?
— Родители… — Она замялась. — Родители поймут. Или не поймут, но я всё равно поеду. Я не могу без тебя.
Горелов смотрел на неё и чувствовал, как огромная, тёплая волна любви и благодарности заливает всё его существо.
— Спасибо, — сказал он. — Спасибо тебе, Лизонька.
Они простояли обнявшись до рассвета, глядя, как занимается зимняя заря над белыми, бескрайними степями.
Впереди была неизвестность. Но они были вместе. А значит, всё будет хорошо.
Или не будет — кто знает?
Но они были вместе. И это было главное.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :