После того памятного вечера, когда Анна Андреевна Шпекина бросила первую бомбу в размеренную жизнь дома Крамзиных, прошло три дня. Три дня, которые для Лизы превратились в настоящую пытку.
Отец не разговаривал с ней. Он ходил мрачнее тучи, курил свои вонючие сигары одну за другой и при встрече с дочерью отворачивался, демонстративно не замечая её. Мать, напротив, говорила слишком много, слишком ласково, заглядывала в глаза и всё время норовила погладить по голове, точно Лиза была маленькой и больной. От этой навязчивой ласки хотелось кричать.
Лиза почти не выходила из своей комнаты. Она сидела у окна, смотрела на пустую улицу и ждала. Ждала, что он появится, что подаст какой-то знак, что напишет. Но улица была пуста, и только пыльные вихри кружили по ней, да курицы, как всегда, копошились в придорожной траве.
На третий день, когда тоска стала совсем невыносимой, Лиза решилась. Она дождалась, когда мать уйдёт на кухню, а отец закроется в кабинете, и выскользнула на чёрное крыльцо. Оттуда через сад, через дыру в заборе, можно было выбраться на соседнюю улицу и добежать до базарной площади. Она знала этот путь с детства, когда ещё играла в прятки с соседскими ребятишками.
Сердце её колотилось так, что, казалось, его слышно на всю округу. Она бежала, низко пригнувшись, прячась за кустами смородины и старыми яблонями. Вот и забор. Вот дыра, замаскированная с той стороны лопухами. Она протиснулась в неё, поцарапав руку о гвоздь, и выпрямилась уже на соседней улице.
До номеров Слезкина было рукой подать. Лиза почти бежала, не разбирая дороги, и через пять минут уже стояла у знакомого подъезда. Половой, тот самый вихрастый парень, узнал её.
— Вам кого, барышня? — спросил он, подозрительно оглядывая её растрёпанный вид.
— Мне… мне Павла Ивановича, — выдохнула Лиза. — Скажите, что Елизавета Григорьевна пришла. Очень нужно.
Половой помялся, но двугривенный, который Лиза сунула ему в руку, решил дело. Он кивнул и скрылся за дверью.
Через минуту дверь отворилась. На пороге стоял Горелов — бледный, взволнованный, с растрёпанными волосами, точно он только что вскочил с постели.
— Лиза! — вырвалось у него. — Что случилось? Зачем вы здесь? Вас увидят!
— Мне всё равно, — сказала она. — Я не могла больше ждать. Вы не приходили, не писали… Я думала, вы уехали.
— Я не мог прийти, — тихо сказал он. — За вашим домом следят. Я видел людей, которые торчат у крыльца. Это шпионы городничего, я уверен. Если бы я подошёл — всё бы открылось.
— Всё уже открылось, — горько усмехнулась Лиза. — Весь город говорит о нас. Мать с отцом на стенку лезут. Мне запретили выходить из дому. Я через дыру в заборе пролезла, чтобы вас увидеть.
Горелов смотрел на неё, и лицо его становилось всё мрачнее.
— Входите, — сказал он наконец. — Нельзя же нам на пороге разговаривать.
Он провёл её в свой номер. Лиза впервые была здесь — и с удивлением оглядела скромную обстановку. Никакой роскоши, никакого столичного шика. Простая комната, дешёвые обои, узкая кровать, стол, заваленный бумагами, и на подоконнике — забытая кем-то герань в глиняном горшке, точь-в-точь такая, как у них дома.
— Садитесь, — сказал Горелов, указывая на единственный стул. — Рассказывайте.
Она рассказала всё: и про визит Анны Андреевны, и про гнев отца, и про материнские слёзы, и про то, как три дня просидела у окна, глядя на пустую улицу. Говорила сбивчиво, захлёбываясь словами, и когда закончила — разрыдалась.
Горелов стоял рядом, не смея прикоснуться к ней. Он смотрел на её содрогающиеся плечи, на мокрые щёки, на тонкие пальцы, судорожно сжимающие носовой платок, и чувствовал, как внутри него разверзается пропасть.
— Лиза, — сказал он тихо. — Лизонька. Перестаньте. Прошу вас.
Она подняла на него заплаканные глаза.
— Что нам делать? — спросила она. — Я не могу без вас. И вы без меня не можете. Я знаю.
— Могу, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я должен мочь. Я не имею права губить вас.
— Губить? — переспросила она. — Вы называете это губить? Вы — единственное, что у меня есть! Единственное, ради чего стоит жить!
— Вы молоды, — сказал он. — Вы встретите другого. Ровесника, красивого, богатого, с которым можно будет жить открыто, не прячась по углам. А я… я старик. Мне сорок три года.
— Мне всё равно, — упрямо сказала Лиза. — Я люблю вас. И если вы прогоните меня — я умру.
Она сказала это так просто, так спокойно, так убеждённо, что Горелов понял: это не игра, не каприз, не книжные мечтания. Это судьба. Та самая, от которой он бежал двадцать лет и которая настигла его здесь, в этой пыльной глуши.
Он опустился перед ней на колени, взял её руки в свои.
— Лиза, — сказал он. — Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, смогу ли сделать вас счастливой. Но я знаю одно: я люблю вас. Люблю так, как не любил никого после Наташи.
— Кто такая Наташа? — спросила Лиза.
Он помолчал. Потом сказал тихо:
— Моя невеста. Она умерла двадцать лет назад. Я думал, что после неё никого не смогу полюбить. Но вы… вы воскресили меня.
Лиза смотрела на него, и слёзы её высохли. В глазах зажглось что-то новое — нежность, благодарность, торжество.
— Значит, мы будем вместе, — сказала она. — Что бы ни случилось.
— Вместе, — повторил он.
Он поднялся, подошёл к столу, взял лист бумаги и быстро написал несколько строк.
— Вот, — сказал он, протягивая ей записку. — Если будет совсем невмоготу — пошлите мне весточку. Эту записку покажите посыльному, он приведёт вас ко мне. А теперь идите. Ради бога, идите, пока вас не хватились.
Лиза спрятала записку за корсаж, поцеловала его на прощание — сама, впервые в жизни — и выскользнула за дверь.
Она бежала обратно той же дорогой, через дыру в заборе, через сад, к чёрному крыльцу. Влетела в дом, поднялась к себе, бросилась на кровать.
Её трясло. От счастья, от страха, от любви.
Она сделала это. Она была у него. Она сказала ему всё. И он ответил: «Вместе».
Теперь ничто не имело значения.
А в городе между тем события развивались своим чередом.
Григорий Петрович, измученный подозрениями и страхами, решил действовать. Он отправился к городничему — тому самому, который предупреждал его о слухах, — и попросил совета.
— Что делать, Пётр Кузьмич? — вопрошал он, заламывая руки. — Дочка у меня — единственное сокровище. Если с ней что случится, если опозорится — мне и жить незачем.
Городничий, мужчина грузный, важный, с бакенбардами и неизменным орденом на шее, выслушал его, покряхтел и изрёк:
— А вы, Григорий Петрович, не паникуйте раньше времени. Дочку вашу я знаю: девушка скромная, благовоспитанная. А ревизор этот… — Он понизил голос. — Я на него компромат собрал. Оказалось, он в Петербурге в неприятную историю вляпался. С женщиной. Нехорошая история, скажу я вам. Если что — я этим компроматом и прижму.
Крамзин слушал и ушам своим не верил.
— Какой компромат? — переспросил он.
— А такой, — загадочно ответил городничий. — Вы, главное, дочку берегите. А с ревизором я сам разберусь.
После этого разговора Григорий Петрович вернулся домой несколько успокоенный. Он решил, что пока ничего предпринимать не будет, а посмотрит, как дальше пойдут дела.
Но Марья Ивановна не успокоилась. Материнское сердце чуяло неладное. Она заметила, что дочь в тот день куда-то отлучалась — платье было в зелёных пятнах от травы, а на руке свежая царапина. Она заметила, что Лиза после этого стала сама не своя: то смеётся без причины, то плачет, то сидит неподвижно, глядя в одну точку.
И Марья Ивановна решилась на разговор.
Вечером, когда Григорий Петрович ушёл в кабинет, а Лиза сидела в своей комнате, она поднялась к дочери, села рядом на кровать и тихо спросила:
— Лизонька, скажи мне правду. Ты его любишь?
Лиза вздрогнула, но не отвела глаз.
— Люблю, маменька, — сказала она. — Очень люблю.
Марья Ивановна всплеснула руками, но слёз не было. Она только покачала головой и сказала:
— Ох, Лизонька, Лизонька… Что же ты делаешь? Ведь он старый, чужой, из Петербурга. Уедет он — и что тогда?
— Тогда я уеду с ним, — твёрдо сказала Лиза.
— С ума сошла! — ахнула Марья Ивановна. — Да как же можно? Ты наша дочь, ты здесь родилась, здесь выросла… А он? Он кто? Чужой человек!
— Он мой человек, — сказала Лиза. — Самый родной.
Марья Ивановна смотрела на дочь и не узнавала её. Куда делась её послушная, тихая Лизонька? Эта девушка с горящими глазами, с твёрдым голосом, с решительным взглядом была совсем другой.
— И что ты думаешь делать? — спросила мать.
— Не знаю, — честно ответила Лиза. — Но я знаю, что без него не могу. И если вы меня запрете — я убегу. И если вы меня проклянёте — я уйду. Потому что без него мне жизни нет.
Марья Ивановна долго молчала. Потом встала, перекрестила дочь и вышла, не сказав больше ни слова.
А Лиза осталась одна. Она знала, что теперь всё изменится. Мать знает. Значит, скоро узнает и отец. И тогда начнётся самое страшное.
Но ей было не страшно. Потому что он сказал: «Вместе».
Наутро буря разразилась.
Григорий Петрович, которому Марья Ивановна пересказала ночной разговор, ворвался в комнату дочери с красным, перекошенным лицом.
— Это правда? — закричал он, размахивая руками. — Ты с ним… с этим… с ревизором? Ты опозорить нас решила?
— Я никого не позорю, — спокойно ответила Лиза. — Я люблю человека.
— Люблю! — передразнил отец. — Что ты понимаешь в любви, девчонка! Он тебя обманет, бросит, уедет — и что тогда? Кому ты будешь нужна, опозоренная?
— Если он бросит — значит, не любил, — сказала Лиза. — Но я знаю, что любит.
— Ах ты!.. — Григорий Петрович замахнулся, но рука его застыла в воздухе. Он никогда не бил дочь и сейчас не мог переступить через себя.
— Убирайся! — крикнул он. — Сиди в своей комнате и носа не смей показывать! Я с этим… с ревизором… я сам разберусь!
Он выбежал, хлопнув дверью, и Лиза слышала, как он внизу кричит на мать, как та причитает и плачет, как хлопают двери.
Она сидела неподвижно, сжимая в руках записку, которую дал ей Горелов. Теперь это было единственное, что у неё осталось.
Григорий Петрович выполнил свою угрозу. Он отправился к Горелову.
В номер к ревизору он ворвался без стука, забыв всякие приличия. Горелов встретил его спокойно, точно ждал этого визита.
— Садитесь, Григорий Петрович, — сказал он. — Я догадываюсь, зачем вы пришли.
— Догадываетесь? — закричал Крамзин. — Вы мою дочь… вы мою единственную дочь… Да я вас!..
— Успокойтесь, — оборвал его Горелов. — Вашей дочери я ничего плохого не сделал. Я люблю её. И если вы дадите согласие — готов жениться.
Григорий Петрович замер с открытым ртом.
— Жениться? — переспросил он. — Вы… вы серьёзно?
— Вполне, — ответил Горелов. — Я понимаю, что я стар для неё. Я понимаю, что у меня нет ни состояния, ни положения, которые могли бы вас устроить. Но я честный человек. И я не позволю себе обесчестить девушку.
Крамзин рухнул на стул. Мысли его путались. Жениться! Ревизор, действительный статский советник, из Петербурга — хочет жениться на его Лизе! Это же… это же…
— Но… но слухи, — пробормотал он. — Весь город говорит…
— Плевать я хотел на слухи, — твёрдо сказал Горелов. — Мне важна только она. И если вы не против — я готов просить её руки официально.
Крамзин молчал. Он смотрел на Горелова и не узнавал в нём того холодного, насмешливого ревизора, который три дня назад осматривал его училище. Перед ним сидел живой человек — усталый, немолодой, но с таким светом в глазах, какого Григорий Петрович не видел уже давно.
— Я… я не знаю, — наконец вымолвил он. — Мне нужно посоветоваться с женой. С Лизой.
— Конечно, — кивнул Горелов. — Идите. Советуйтесь. А я буду ждать.
Крамзин вышел на ватных ногах.
Дома его ждала новость, от которой он едва не лишился чувств.
Марья Ивановна, рыдая, сообщила ему, что Лиза исчезла.
— Как исчезла? — закричал он. — Куда?
— Не знаю! — рыдала Марья Ивановна. — Утром была, а потом я зашла — а её нет! И записка на столе!
Она протянула ему клочок бумаги. Григорий Петрович прочитал:
«Простите меня, папенька и маменька. Я ухожу к нему. Я не могу иначе. Не ищите меня. Я люблю вас, но без него мне не жить. Л.»
Григорий Петрович застонал и схватился за голову. Всё пропало! Дочь убежала к ревизору! Теперь точно весь город будет судачить, теперь позор не смыть, теперь…
Он не договорил. Он бросился вон из дома, к номерам Слезкина.
Он влетел в номер, ожидая застать там дочь в объятиях соблазнителя. Но Лиза сидела на стуле, а Горелов стоял перед ней на коленях и держал её за руки.
— Батюшка! — воскликнула Лиза, увидев отца. — Не гневайтесь! Мы… мы хотим обвенчаться.
Григорий Петрович остановился как вкопанный.
— Что? — переспросил он.
— Я просил её руки, — сказал Горелов, поднимаясь. — И она согласилась. Теперь дело за вами.
Крамзин смотрел на них, и в голове его не укладывалось. Дочь, его Лизонька, сидит в номере у ревизора, тот стоит перед ней на коленях, и оба говорят о венчании. Это что, сон? Бред? Наваждение?
— Вы… вы серьёзно? — наконец вымолвил он.
— Серьёзнее некуда, — ответил Горелов. — Я прошу у вас руки вашей дочери, Григорий Петрович. И клянусь, что сделаю её счастливой.
Крамзин опустился на стул. Ноги его не держали.
— Благословляю, — прошептал он. — Будь по-вашему.
Лиза бросилась к нему, обняла, расцеловала.
— Спасибо, папенька! Спасибо!
А Горелов стоял в стороне и смотрел на них с улыбкой.
Но радость была недолгой.
На следующее утро в номера к Горелову явился городничий. Вид у него был торжественный и зловещий.
— Павел Иванович, — сказал он, — имею честь сообщить вам пренеприятнейшее известие. В Петербург ушёл донос на вас. О вашей… гм… связи с несовершеннолетней дочерью смотрителя училища.
Горелов побледнел.
— Что за вздор? — воскликнул он. — Ей девятнадцать лет, она совершеннолетняя!
— Для Петербурга это неважно, — усмехнулся городничий. — Важно, что донос есть. И если вы не уедете сегодня же — завтра будет скандал. Вас отзовут, лишат места, а может быть, и под суд отдадут. Всплывут и старые истории… про Наташу, про всё…
Горелов смотрел на него с ненавистью.
— Это вы написали донос? — спросил он.
— Что вы, что вы! — замахал руками городничий. — Как можно? Я человек честный. Но слухи, знаете ли, расползаются. И если вы дорожите своей карьерой и репутацией этой девушки — вам лучше уехать.
Он поклонился и вышел.
Горелов остался один. Руки его дрожали.
Уехать — значит бросить Лизу. Остаться — значит погубить её. Потому что если донос дойдёт до Петербурга, начнётся расследование. И тогда имя Лизы будет втоптано в грязь на всю Россию.
Он не имел права рисковать.
Он сел писать письмо.
«Лиза, любимая моя.
Я должен уехать. Не спрашивай почему — так надо. Если я останусь, тебя ждёт позор. Я не могу этого допустить.
Я вернусь. Как только улажу все дела, как только смогу — вернусь за тобой. Жди меня. Верь мне.
Твой навсегда. П.Г.»
Он запечатал письмо и отдал его тому же половому, велев передать барышне Крамзиной лично в руки.
Через час его экипаж выехал из Петровска.
Лиза узнала об этом только вечером, когда прочитала письмо.
Она не плакала. Она сидела неподвижно, сжимая в руках листок, и смотрела в одну точку.
Он уехал. Он обещал вернуться. Но когда? И вернётся ли?
Мать и отец смотрели на неё, боясь подойти. Марья Ивановна шептала молитвы. Григорий Петрович мялся в дверях.
— Лизонька, — наконец сказал он. — Может, оно и к лучшему? Забудется, утихнет…
— Никогда не забудется, — тихо сказала Лиза. — И никогда не утихнет.
Она поднялась и вышла, не сказав больше ни слова.
Ночью она стояла у окна и смотрела на пустую дорогу, уходящую в степь. Там, за горизонтом, был он. Там, в Петербурге, была его жизнь. А здесь, в Петровске, осталась она.
Ждать. Только ждать.
Но сколько? И дождётся ли?
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :