Вечер пятницы начинался обычно. Анна стояла у плиты, одной рукой помешивая гречку, другой листая ленту новостей в телефоне. За окном шумел проспект, в соседней квартире кто-то сверлил — видимо, решил начать ремонт перед выходными. Усталость после рабочей недели налилась свинцом в плечах, но впереди были два дня, когда можно выспаться.
Она окинула взглядом кухню. Большая, светлая, с дорогой мебелью, которую выбирала ещё мать Сергея. Нина Петровна тогда настояла на итальянском гарнитуре, сказала, что «дешёвка тут не нужна, квартира должна быть лицом семьи». Анна спорить не стала — свекровь умела давить авторитетом так, что любое возражение казалось детским лепетом.
В прихожей зашуршали пакеты. Анна выключила конфорку и вышла встретить дочь.
— Мам, я голодная как волк, — Катя скинула кроссовки, даже не развязав шнурки, бросила рюкзак на пол и плюхнулась на пуфик. — А папа придёт?
— Должен. Говорил, что сегодня пораньше освободится.
Катя хмыкнула, стягивая носки. За свои четырнадцать она уже научилась понимать, когда отец обещает, а когда действительно приходит. В последнее время «пораньше» означало к десяти вечера, а то и позже.
Аня вернулась на кухню, достала из сумки продукты. Творог, кефир, овощи, кусок хорошего сыра, который она взяла в новой лавке у метро, и коробочку с кремом — подарок от коллеги на прошедший на неделе день рождения. Марина сунула ей этот свёрток в раздевалке: «Держи, мне два таких подарили, один твой». Анна хотела отказаться, но Марина уже убежала. Крем был дорогой, из тех, что она никогда себе не позволяла, считая пустой тратой денег. Но раз подарок — почему бы и нет. Она положила коробочку на видное место, на полку над столом.
В дверь позвонили.
— Я открою! — Катя пронеслась мимо, цокая пятками по паркету.
Аня услышала щелчок замка, потом восторженный визг дочери: «Бабуля!». Сердце кольнуло неприятным холодком. Она не ждала свекровь. Нина Петровна обычно предупреждала о визитах за несколько дней, составляла планы, расписывала меню. Приходить просто так было не в её правилах.
— Аня, я к вам! — голос Нины Петровны разнёсся по прихожей, звонкий, командный, заполняющий собой всё пространство. — Соскучилась по своим девчонкам.
Аня вытерла руки о полотенце и вышла. Свекровь стояла в прихожей, уже сняв плащ и поправляя седую укладку. Рядом с ней на полу стоял небольшой чемодан на колёсиках — та самая «реанимация», как она его называла. Там всегда лежали смена белья, домашние тапочки, гостинцы для Кати и что-нибудь к чаю, обычно дорогие конфеты, которые никто, кроме неё самой, не ел.
— Здравствуйте, Нина Петровна, — Аня постаралась улыбнуться как можно приветливее. — А мы вас не ждали. Сергей ещё на работе.
— Я не к Серёже, я к вам, — свекровь чмокнула её в щеку сухими губами. — Катю проведать, помочь по хозяйству. Вижу, у вас тут опять аврал.
Она прошла на кухню, и Аня с Катей поплелись за ней, как телята на верёвочке.
Нина Петровна уселась за стол, положила перед собой сумочку, оглядела кухню хозяйским взглядом.
— Опять гречка? — она принюхалась, сморщив нос. — Аня, ребёнку нужны витамины. Где мясо? Рыба? Ты посмотри на Катю, она бледная совсем.
— Бабуль, я нормальная, — Катя обняла её за плечи. — А гречку я люблю.
— Ты любишь, а организм требует. Ладно, я завтра на рынок схожу, всё сама куплю и приготовлю.
Аня стиснула зубы. Ей хотелось сказать, что она сама прекрасно знает, чем кормить дочь, что ребёнок сыт и здоров, что проверки у врача раз в полгода. Но она промолчала. Спорить со свекровью — только себе дороже.
— А где Серёжа? — Нина Петровна расстегнула сумочку, достала очки и протёрла их специальной салфеткой. — Опять на работе? Совсем себя не бережёт. Аня, ты бы повлияла на него. Мужчина должен отдыхать, а он пашет как лошадь. И ради чего? У вас до сих пор машина старая, на дачу выехать стыдно. Вон у соседей уже новый седан, а вы всё на этой развалюхе.
— Машина нормальная, — тихо ответила Аня, ставя чайник. — Надёжная. Сергей сам говорит, что менять пока не будем.
— Серёжа у тебя скромный, он никогда ничего не просит. А ты как женщина должна думать о престиже семьи.
Чайник закипел. Аня разлила чай по чашкам, поставила на стол сахар, печенье. Нина Петровна достала из чемоданчика коробку шоколадных конфет — как всегда, тех самых, дорогих, с ликёром, от которых у Кати изжога, а у Ани просто нет желания их есть.
— Ты садись, чего стоишь, — свекровь указала на стул. — Рассказывай, как дела на работе.
Аня послушно села. Она чувствовала себя провинившейся школьницей, хотя понимала, что это глупо. Нина Петровна не была злой женщиной. Она просто считала, что имеет право управлять жизнью сына и его семьи. Квартира-то её. Точнее, она была записана на Сергея, но куплена на деньги, вырученные от продажи маминой двушки и бабушкиной однушки. Нина Петровна любила напоминать об этом. Не прямо, но намёками, в разговорах, как сейчас.
— Работа нормально, — ответила Аня. — Год закрываем, отчётность сдаём.
— Это хорошо. Надеюсь, зарплату не задерживают? — Нина Петровна взяла чашку, отпила глоток и вдруг замерла, глядя куда-то поверх плеча Анны.
Аня обернулась. Свекровь смотрела на полку, где стояла коробочка с кремом. Яркая, с золотистыми буквами, она выделялась среди кухонной утвари.
— А это что? — голос Нины Петровны стал тише, но в нём появилась стальная нотка.
— Крем, — Аня пожала плечами. — Подарили на работе.
— Подарили? — свекровь прищурилась. — Дорогой подарок. Я такие в магазине видела, знаешь сколько стоят?
— Понятия не имею. Марина дала, сказала, что у неё два таких.
— Марина? Это та, разведёнка? Которая с начальником гуляет? — Нина Петровна покачала головой. — Аня, ты бы разборчивее была в знакомствах. И потом, ты уверена, что это просто подарок? Может, она тебя подкупает?
— Нина Петровна, Марина мой друг, она ничего не подкупает. Просто поделилась.
— А ты не думала, что на чужие-то деньги каждая королевой станет? — свекровь поставила чашку на стол с лёгким стуком. — Ты бы лучше Кате новые сапоги купила. Зима на носу, а у неё прошлогодние, уже маловаты.
Катя, которая до этого увлечённо листала телефон, подняла голову:
— Бабуль, у меня нормальные сапоги. Мы с мамой уже смотрели, в ноябре купим.
— Вот именно, в ноябре. А октябрь как? В ботиночках? — Нина Петровна вздохнула. — Эх, молодёжь. Вы бы мою жизнь пожили, знали бы, как каждую копейку считать. А вы тут кремами дорогими балуетесь.
Аня почувствовала, как внутри закипает злость. Она молчала весь вечер, терпела эти нотации про гречку, про машину, про работу. Но сейчас, когда свекровь полезла в её личные вещи и начала учить, как тратить подарки, сдержаться стало трудно.
— Нина Петровна, это мой крем, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Мне его подарили, и я имею право им пользоваться. А сапоги Кате мы купим, когда придёт время. Я не собираюсь отчитываться перед вами за каждую покупку.
В кухне повисла тишина. Катя переводила взгляд с матери на бабушку. Нина Петровна медленно поправила очки, поджала губы и посмотрела на Аню долгим, изучающим взглядом.
— Я не требую отчёта, Анечка. Я забочусь. Вижу, что вы с Серёжей закрутились, на ребёнка времени не хватает, на себя — тем более. А такие крема — это лишнее. Деньги на ветер. Ты бы лучше откладывала, на чёрный день. Всякое в жизни бывает.
— Я откладываю, — Аня встала из-за стола, подошла к плите, чтобы снять гречку. — У меня есть сбережения. И я знаю, как ими распоряжаться.
Свекровь хмыкнула, но промолчала. Катя, почувствовав напряжение, вскочила:
— Бабуль, пойдём, я тебе рисунки покажу, новые! Мы в школе по изо прошли.
Она утянула Нину Петровну в свою комнату. Аня осталась одна на кухне. Руки дрожали. Она налила себе воды, выпила залпом, прислушалась к себе. Глупо, вроде бы, из-за ерунды. Но осадок остался тяжёлый, липкий, как та смола, что течёт по стволам сосен.
Вечер тянулся медленно. Сергей позвонил в девять, сказал, что задерживается, чтобы не ждали. Нина Петровна сидела с Катей, смотрела какой-то фильм по телевизору, громко комментировала, почему герои поступают неправильно. Аня убиралась на кухне, мыла посуду, слушала этот голос и думала о своём.
Она вспоминала, как пятнадцать лет назад впервые пришла в эту квартиру. Тогда они только поженились, и Нина Петровна настояла, чтобы молодые жили отдельно, но «в своём углу». Этот угол оказался огромной трёшкой, где на всё было наложено мамино табу: эту стену не трогать, тут паркет дорогой, здесь мебель антикварная, диван только чехлом накрывать. Аня чувствовала себя гостьей. Прошли годы, родилась Катя, сменилась мебель, обои, но ощущение «чужого дома» не проходило.
Она подошла к окну. За стеклом мигали огни вечернего города, где-то внизу сигналили машины, ветер гнал по асфальту первые жёлтые листья. Октябрь. Действительно, пора думать о сапогах.
В одиннадцать Катя уснула прямо в комнате бабушки, на ковре, досматривая фильм. Нина Петровна укрыла её пледом, поцеловала в лоб и вышла в коридор. Сергея всё не было.
— Ты ложись, Аня, — сказала она почти мирно. — Я Серёжу дождусь. Нам поговорить надо.
— О чём? — спросила Аня, хотя внутри уже всё сжалось.
— О делах семейных, — уклончиво ответила свекровь. — Ты не волнуйся, спи.
Аня прошла в спальню. Ложиться не хотелось. Она прилегла на кровать, накрылась пледом и стала слушать тишину. Из-за стены доносились приглушённые звуки телевизора, потом щёлкнул замок входной двери. Вернулся Сергей.
Она слышала, как они с матерью перешёптываются в коридоре. Слова разобрать было невозможно, только интонации. Сергей говорил устало, Нина Петровна — настойчиво, будто убеждала.
Аня осторожно встала, подошла к двери, чуть приоткрыла её. Голоса стали слышнее. Они прошли на кухню. Аня выскользнула в коридор, на цыпочках подкралась ближе. Она знала, что подслушивать нехорошо, но какая-то сила толкала её вперёд.
— ...квартира наша, и решать буду я, — донёсся голос Нины Петровны. Говорила она тихо, но отчётливо. — А она тут... накопила... Слышишь? Накопила. И сидит, думает, что это навсегда. А надо думать, как делить, пока не поздно.
Сергей что-то ответил, слишком тихо, не разобрать. Нина Петровна перебила:
— Не спорь с матерью. Я жизнь прожила, я знаю. Завтра я с ней поговорю. Всё решим.
Аня замерла, прижавшись спиной к стене. В груди похолодело. Деление? Какое деление? Что она собралась делить?
Она тихонько вернулась в спальню, легла на кровать и уставилась в потолок. Сон пропал окончательно. Где-то за стеной часы пробили двенадцать. Город за окном затихал. А Аня всё лежала и смотрела, как лунный свет ползёт по потолку, рисуя причудливые тени.
Она не знала, что будет завтра. Но одно поняла точно: тихая, покладистая Аня, которую все привыкли не замечать, завтра утром превратится в другую. В ту, которая готова защищать своё. Свои деньги. Свою дочь. Свою жизнь.
Она закрыла глаза. За стеной всё ещё шептались свекровь и муж. Ветер гнал по карнизу сухие листья. Ночь только начиналась.
Утро субботы началось с тяжёлой головы и неприятного ощущения, будто ночью кто-то ворочал все мысли, перемешал их и оставил в беспорядке. Анна лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. За стеной было тихо. Слишком тихо.
Она прислушалась. Ни голосов, ни шагов, ни звяканья посуды. Сергей обычно по выходным вставал раньше всех, гремел дверцей холодильника, включал телевизор на кухне. Сейчас — ни звука.
Аня встала, накинула халат и вышла в коридор. Дверь в комнату, где ночевала Нина Петровна, была приоткрыта. Аня заглянула — кровать аккуратно застелена, чемодан стоит в углу, но свекрови нет. Из кухни доносился запах кофе.
Сергей сидел за столом с чашкой в руках. Один. Перед ним лежал недоеденный бутерброд, телефон мигал уведомлениями. Он поднял голову, когда Аня вошла, и улыбнулся виновато, как провинившийся мальчишка.
— Доброе утро, — сказал он тихо. — Выспалась?
— Где мама? — Аня села напротив, обхватила ладонями горячую кружку, которую он подвинул к ней.
— Ушла гулять в парк. Говорит, хочет воздухом подышать. — Сергей отвёл глаза. — Аня, слушай, мне тут позвонили, срочное дело. На пару часов надо уехать.
Она посмотрела на него долгим взглядом. Срочное дело в субботу утром. После ночного разговора с матерью. Совпадение?
— Серёж, что происходит? — спросила она прямо. — Я слышала вчера ваш разговор. Не весь, но достаточно.
Он дёрнулся, будто его ударили.
— Ты подслушивала?
— Я не подслушивала специально. Но в этом доме такие тонкие стены, что не услышать невозможно. — Аня отставила кружку. — Что значит «делить»? Что твоя мать собралась делить?
Сергей тяжело вздохнул, потёр лицо ладонями. Он выглядел уставшим, постаревшим за одну ночь.
— Ань, не сейчас. Правда, не сейчас. Мне надо ехать. Вечером всё объясню.
— Вечером? — в голосе Анны звякнула сталь. — Твоя мать приезжает с чемоданом, вы шепчетесь на кухне, а мне предлагают подождать до вечера?
— Аня, пожалуйста. — Он встал, надел куртку, повесил сумку на плечо. — Я серьёзно. Не начинай.
И вышел, тихо притворив дверь.
Аня осталась сидеть за столом. Кофе остывал, за окном просыпался город, где-то лаяла собака, во дворе завели машину. Обычное субботнее утро. Но внутри всё дрожало, как натянутая струна.
Она машинально убрала чашку в раковину, протёрла стол, достала продукты для завтрака. Катя скоро проснётся, надо кормить ребёнка. Привычные движения помогали успокоиться.
Катя вышла из комнаты через полчаса, сонная, взлохмаченная, в длинной футболке.
— Мам, а папа где?
— Уехал по делам.
— А бабушка?
— Гуляет. — Аня поставила перед дочерью тарелку с овсянкой. — Ешь давай.
Катя ковыряла ложкой кашу, смотрела в окно, о чём-то думала. Потом вдруг спросила:
— Мам, а бабушка надолго к нам?
— Не знаю, Кать. Не спрашивала.
— А чего она приехала?
Аня пожала плечами, стараясь, чтобы жест выглядел беззаботным.
— Соскучилась, наверное.
Катя хмыкнула, но ничего не сказала. Доела кашу, унесла тарелку в раковину и ушла в свою комнату, включила музыку. Из-за двери доносились знакомые ритмы, которые Аня не любила, но терпела.
Около одиннадцати вернулась Нина Петровна. Румяная, оживлённая, с пакетом из булочной.
— А вы уже позавтракали? А я вот свежих булок купила, с маком, Катя любит, — она прошла на кухню, достала из пакета свёрток, развернула. — А где Серёжа?
— Уехал, — коротко ответила Аня, не оборачиваясь от раковины, где мыла посуду.
— Уехал? — в голосе свекрови мелькнуло удивление, но она быстро взяла себя в руки. — Ну, дела, значит. А мы с тобой пока поговорим.
Аня выключила воду, вытерла руки и повернулась. Вот оно. Начинается.
— О чём поговорим? — спросила она как можно спокойнее.
Нина Петровна села за стол, жестом указала Анне на стул напротив.
— Садись. Да не бойся, я не кусаюсь.
Аня села. Сердце колотилось где-то в горле, но она старалась дышать ровно.
— Аня, я давно хотела с тобой поговорить серьёзно, — начала свекровь, поправляя скатерть. — По-женски, без обид. Ты же умная женщина, должна понимать.
— Что понимать? — Аня смотрела прямо в глаза Нине Петровне, не отводя взгляда.
— Про квартиру. Про ваше будущее. Вы тут живёте уже сколько лет? Пятнадцать? А квартира так и осталась Серёжина, родовая. Я всё думала, думала и решила: пора что-то менять.
— Менять? — Аня почувствовала, как внутри закипает знакомый холодок. — Что именно?
— Мы продаём эту квартиру, — отчеканила Нина Петровна. — Рынок сейчас хороший, можно взять цену. А вы переезжаете в твою двушку, ту, что от бабушки осталась. Я уже всё посчитала.
Аня молчала несколько секунд, переваривая услышанное.
— Простите, — сказала она наконец, — я правильно поняла? Мы продаём эту квартиру, переезжаем в мою, а деньги куда?
— Деньги Серёже на дело пойдут, — спокойно ответила свекровь. — Он устал на дядю горбатиться, хочет своё дело открыть. Я помогу, вы поможете. Это же для семьи, для Кати в первую очередь.
— Катя здесь живёт, — Аня начала закипать. — Здесь её дом, её школа, её друзья. А моя квартира сдаётся, это стабильный доход. Не огромный, но наш.
— Доход, — усмехнулась Нина Петровна. — Тысяч двадцать в месяц? Серьёзно, Аня? Это смешные деньги. А дело при правильном подходе такие дивиденды даст, что вы про эту двушку забудете. И новую квартиру купите, лучше этой.
— А если не даст? — Аня подалась вперёд. — Если дело прогорит? Мы останемся без всего. Без этой квартиры, без моего дохода, без ничего.
— Не прогорит, — отрезала свекровь. — Я Серёжу научу, помогу. Он мужик толковый, просто ему толчок нужен. А ты, Аня, вместо того чтобы поддерживать, сразу в кусты.
— Я не в кусты, — Аня старалась говорить ровно, но голос предательски дрожал. — Я забочусь о будущем своей дочери. Вы предлагаете рискнуть всем, что у нас есть. А на что мы будем жить, пока дело встанет на ноги? На мою зарплату? Её едва на нас троих хватает.
— Так и я помогу, — Нина Петровна развела руками. — Не чужая ведь. Пенсию буду подкидывать, сколько смогу. Вы же не одни.
Аня покачала головой. Она не верила ни одному слову. Слишком хорошо она знала свекровь. Та никогда ничего не делала просто так.
— Нина Петровна, а почему мы не можем оставить эту квартиру? Пусть Сергей попробует открыть дело, я его поддержу. Но зачем продавать единственное надёжное жильё?
— Потому что нужен стартовый капитал, — терпеливо, как ребёнку, объяснила свекровь. — Серьёзный. На копейки дело не поднимешь. А твоя двушка — это временно, переживёте. Она же не в центре, да и район так себе. А здесь, сам понимаешь, элитное место.
— Моя квартира не «так себе», — Аня сжала кулаки под столом. — Это моё наследство, моя память о бабушке. Я её не для того сдаю, чтобы на эти деньги жить, а чтобы она не пустовала. И я не готова её терять.
— Кто говорит — терять? — Нина Петровна нахмурилась. — Ты там временно поживёте, пока дела не наладятся. А потом или обратно вернётесь, или новую купите.
— А если дела не наладятся? — повторила Аня. — Если Сергей прогорит, мы останемся в моей двушке навсегда. А эту квартиру, родовую, как вы говорите, уже не вернёшь. И что тогда? Вы этого хотите?
Нина Петровна поджала губы. В глазах её мелькнуло что-то похожее на раздражение.
— Аня, ты не понимаешь. Это не просто квартира. Это будущее нашей семьи. Серёжа талантливый, он достоин большего, чем сидеть в офисе до пенсии. А ты его за человека не считаешь, если так боишься за свои метры.
— Я его считаю мужем, — Аня повысила голос. — И хочу, чтобы у него было дело. Но не ценой крыши над головой. И потом, Нина Петровна, а почему вы не продадите свою квартиру? У вас же однокомнатная, тоже неплохие деньги можно выручить. Пусть это будет стартовый капитал.
Свекровь замерла. На лице её появилось выражение, которое Аня видела нечасто — смесь удивления и гнева.
— Мою квартиру? — переспросила она тихо. — Ты предлагаешь мне продать моё жильё?
— А почему нет? — Аня уже не могла остановиться. — Вы говорите про семейное дело, про будущее. Так почему жертвовать должны только мы? Я свою квартиру сдаю, это наш доход. Серёжа работает, приносит зарплату. А вы что вкладываете? Кроме советов?
— Я мать! — Нина Петровна стукнула ладонью по столу. — Я жизнь на него положила, одна поднимала, в институт устраивала, с квартирой этой помогала. Я имею право голоса!
— Имеете, — Аня тоже встала. — Но не имеете права распоряжаться тем, что мы с Сергеем вместе строили. Я пятнадцать лет в эту семью вкладывалась, Катю растила, дом держала, с работы не вылетала, копейку откладывала. А вы хотите всё одним махом перечеркнуть.
— Твои копейки, — презрительно скривилась свекровь. — Думаешь, я не знаю, сколько ты там на бухгалтерии зарабатываешь? Серёжа в три раза больше приносит. Это его квартира, его стены, его право решать. А ты тут... приходящая-уходящая.
Аня побелела. Последние слова ударили наотмашь, больнее, чем пощёчина.
— Кто я? — переспросила она шёпотом.
— Я сказала то, что думаю, — Нина Петровна скрестила руки на груди. — Ты в этом доме пятнадцать лет живёшь, а так и осталась чужой. Денег своих небось на отдельный счёт складываешь, а на общие нужды с мужа тянешь. Я всё вижу.
— Вы ничего не видите! — Аня уже не сдерживалась. — Вы понятия не имеете, как мы живём, на что тратим, что откладываем. Вы приезжаете раз в месяц, командуете, учите, а уезжаете — и мы остаёмся с вашими советами и чувством вины за то, что мы недостаточно хороши.
— Недостаточно, — отрезала свекровь. — Потому что нормальная жена должна быть с мужем заодно, а ты сама по себе. Накопила там на счетах, сидишь, в ус не дуешь. А он пашет как лошадь. Если что случится, ты с сумой пойдёшь, а нам родовая квартира нужна. Серёже и Кате.
— Мои накопления? — Аня задохнулась от возмущения. — Вы про те деньги, что я годами откладывала с премий, с подработок, с того, что экономила на себе? Это я на чёрный день собирала, на случай, если Сергей заболеет или Кате на учёбу понадобится. Это не «заначка», это подушка безопасности!
— Ага, для себя любимой, — усмехнулась Нина Петровна. — Ладно, Аня, хватит. Вопрос решённый. Мы продаём эту квартиру, вы переезжаете в твою двушку. Серёжа уже согласен.
— Серёжа согласен? — Аня смотрела на свекровь с ужасом. — Он вам сказал?
— Сказал. Вчера ночью и сказал. Мы всё обсудили.
В этот момент что-то внутри Анны оборвалось. Пятнадцать лет терпения, уступок, попыток сохранить мир — всё полетело в пропасть. Она почувствовала, как в груди поднимается горячая, обжигающая волна, та самая, которую она столько лет давила, заталкивала глубоко, чтобы не разрушить семью.
— Твоя мать, значит, решила, что мои кровные, годами откладываемые, — она заговорила громко, чеканя каждое слово, — это её заначка карманная? Пусть распродаёт своё имущество и не наглеет!
Нина Петровна дёрнулась, будто от пощёчины.
— Что ты себе позволяешь? — зашипела она.
— Я? — Аня шагнула к ней. — Это вы себе позволяете! Врываетесь в мой дом, садитесь за мой стол, пьёте мой чай и говорите, что я тут чужая! А ну вон отсюда!
— Аня, прекрати! — раздался голос с порога.
Обе женщины обернулись. В дверях кухни стояла Катя. Бледная, с широко раскрытыми глазами, она сжимала в руках телефон. Сколько она здесь стояла и сколько слышала — неизвестно.
— Катя... — Аня шагнула к дочери.
Но Нина Петровна опередила. Она схватилась за сердце, пошатнулась и тяжело опустилась на стул.
— Ой, плохо... — простонала она театрально. — Сердце... Катенька, воды...
Катя метнулась к графину, налила воды, подала бабушке. А Нина Петровна, прихлёбывая мелкими глотками, смотрела на Анну поверх стакана с таким выражением, будто та была убийцей, занёсшей нож.
— Что же ты при ребёнке... — прошептала она трагически. — Какая же ты... А ведь я только добра хотела.
Катя перевела взгляд на мать. В глазах дочери Аня увидела то, чего боялась больше всего на свете: непонимание и укор.
— Мам, — тихо сказала Катя, — зачем ты так с бабушкой?
Аня открыла рот, чтобы объяснить, но слова застряли в горле. Как объяснить подростку то, что сама до конца не понимала? Как рассказать про годы унижений, про вечное чувство вины, про то, что её дом никогда не был её домом?
— Катя, иди к себе, — выдохнула Аня. — Пожалуйста.
Катя помедлила, посмотрела на бабушку, которая продолжала держаться за сердце, и вышла, не сказав больше ни слова.
На кухне повисла тишина. Нина Петровна допила воду, промокнула губы платочком и поднялась.
— Я, пожалуй, прилягу, — сказала она слабым голосом. — А ты, Аня, подумай над своим поведением. Не на людях живём, всё-таки семья.
Она вышла, осторожно ступая, придерживаясь за стены. Аня осталась одна.
Она стояла посреди кухни, сжимая и разжимая кулаки. В голове гудело, мысли путались. Перед глазами стояло лицо Кати — испуганное, чужое. Свекровь умудрилась за пять минут сделать её виноватой в глазах собственной дочери.
Аня подошла к окну, упёрлась лбом в холодное стекло. За окном светило солнце, во дворе дети играли в мяч, молодая мама качала коляску. Обычная жизнь, в которой не было места таким скандалам.
Она вспомнила слова свекрови: «Серёжа уже согласен». Значит, муж за спиной, не сказав ей ни слова, принял решение. Продать квартиру, выкинуть её из привычной жизни, лишить дочь дома. И даже не посчитал нужным предупредить.
Злость душила. Аня отошла от окна, схватила телефон, чтобы набрать Сергея, потребовать объяснений. И замерла.
На экране высветилось уведомление из банковского приложения.
Списание средств со сберегательного счёта.
Сумма — почти все накопления, которые она копила пять лет.
Она не верила своим глазам. Ткнула пальцем в экран, открыла приложение, ввела код. Всё верно. Крупная сумма ушла сегодня утром, переводом на неизвестный счёт. Электронная подпись, привязанная когда-то к номеру Сергея для удобства — чтобы можно было пополнять счёт мужа, если срочно понадобятся деньги. Она сделала это давно, ещё когда доверяла безоговорочно, когда не подозревала, что это может обернуться против неё.
Аня смотрела на экран, и цифры расплывались перед глазами. Пять лет. Ночные смены, отказ от отпусков, экономия на себе, на новых сапогах, на кремах, на всём. Всё это исчезло одним нажатием кнопки.
Она медленно опустилась на стул, тот самый, где только что сидела свекровь. Телефон выпал из рук, стукнулся об пол. Где-то в комнате Катя включила музыку, громко, назло. В коридоре скрипнула дверь — наверное, Нина Петровна вышла в туалет.
Аня сидела неподвижно и смотрела в одну точку. Внутри было пусто. Только где-то глубоко, на самом дне, зарождалось что-то новое, холодное и твёрдое, как лёд.
Она не знала, что будет делать дальше. Но одно знала точно: просто так она это не оставит.
Аня сидела на кухне, уставившись в погасший экран телефона. Цифры всё ещё стояли перед глазами, будто выжженные на сетчатке. Почти четыреста тысяч. Она считала каждую копейку, отказывала себе в новом пальто, в нормальной стрижке, в походах в кафе с подругами — только бы отложить, только бы была подушка. На Катино образование, на случай болезни, на чёрный день, который, как учила её бабушка, приходит всегда не вовремя.
Чёрный день пришёл. Именно сегодня.
За стеной всё ещё гремела музыка — Катя включила что-то тяжёлое, с ударными, будто пыталась заглушить звуки недавнего скандала. Из комнаты свекрови не доносилось ни звука. Нина Петровна залегла на дно после своей сердечной сцены, и это было даже хорошо. Аня не хотела никого видеть.
Она заставила себя встать, подойти к раковине, налить стакан воды. Руки дрожали так, что вода плескалась через край. Она сделала глоток, потом ещё один, поставила стакан и снова взяла телефон.
Открыла банковское приложение. Провела пальцем по экрану, нашла историю операций. Перевод ушёл в десять пятнадцать утра. На счёт в другом банке, получатель — какое-то ООО с названием из трёх букв, ничего не говорящим. Назначение платежа: «оплата по договору». По какому договору? Чьему?
Она полезла в настройки, проверила привязанные устройства. Всё было чисто. Только её телефон и тот старый планшет Сергея, которым он уже полгода не пользовался. Электронная подпись, которую она когда-то настроила для переводов между своими счетами и счётом мужа, работала безупречно. Достаточно было знать код подтверждения, который приходил в смс. А смс приходили на её телефон. Она проверила сообщения — за сегодня ни одного кода. Значит, код вводили вручную, с её телефона? Или смс перехватили? Но телефон всё время был при ней.
Кроме того промежутка, пока она спала.
Аня похолодела. Ночью она спала плохо, но всё же спала. А телефон лежал на тумбочке в спальне. Дверь они не запирают. Кто угодно мог зайти.
Она отогнала эту мысль. Сергей? Нет, не мог. Он бы не посмел. Он знает, что для неё эти деньги значат. Он знает, как она копила. Он не мог.
А если мать попросила? Если он сделал это, потому что мать настояла?
Аня зажмурилась, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Надо думать холодно. Надо понять, что происходит.
Она вышла из кухни, прошла по коридору мимо Катиной комнаты (музыка стала чуть тише, видимо, дочь заметила, что мать ходит), и остановилась перед дверью свекрови. Постояла несколько секунд, собираясь с духом. Потом постучала.
— Нина Петровна, можно?
Тишина. Потом шорох, скрип кровати, и голос, всё ещё слабый, но с привычными командными нотками:
— Входи, если надо.
Аня вошла. Свекровь сидела на кровати, подложив под спину подушку. На коленях у неё лежала раскрытая книга в старой обложке, но Аня готова была поспорить, что Нина Петровна не читала, а просто ждала, что будет дальше. Очки на носу, взгляд поверх них — изучающий, цепкий.
— Что-то случилось? — спросила свекровь таким тоном, будто это Аня была виновата во всех сегодняшних событиях.
— Случилось, — Аня закрыла дверь за спиной и прислонилась к косяку, потому что ноги держали плохо. — С моего счёта утром списали почти все накопления. Четыреста тысяч. Переводом в какую-то фирму.
Нина Петровна сняла очки. На лице её мелькнуло что-то быстрое, неуловимое — Аня не успела понять, удивление или испуг.
— С чего это вдруг? — спросила свекровь осторожно. — Ты кому-то должна?
— Я никому ничего не должна. Я спала, когда это случилось. Телефон лежал в спальне. Кто-то зашёл и сделал перевод.
Пауза повисла в комнате тяжёлая, как одеяло. Нина Петровна смотрела на Аню долгим взглядом, потом отвела глаза, поправила очки, хотя они и так лежали ровно.
— Ты Серёжу спрашивала?
— Серёжа уехал утром. До того, как это случилось. Или нет? — Аня шагнула вперёд. — Во сколько он ушёл?
— Я не знаю, — голос свекрови дрогнул чуть-чуть, самую малость. — Я в парк ушла рано, гуляла. Вернулась уже при тебе.
— Значит, вы не знаете, был он дома в десять утра или нет?
— Не знаю, — твёрдо повторила Нина Петровна. — А ты что, меня подозреваешь?
Аня смотрела на неё и молчала. Она вдруг ясно увидела то, чего не замечала раньше: свекровь боится. Не того, что её обвинят в краже — боится другого. Боится, что сейчас откроется что-то, что она так тщательно скрывала.
— Нина Петровна, — Аня села на стул у окна, напротив кровати. Голос её звучал устало, без прежнего накала. — Хватит. Я устала от этих игр. Рассказывайте.
— Что рассказывать? — свекровь поджала губы.
— Всё. Зачем вы приехали. Про какие деньги говорили с Сергеем ночью. Что за бизнес вы собрались открывать. И почему мои накопления ушли неизвестно куда. Я никуда не уйду, пока не узнаю правду.
Нина Петровна молчала долго. Так долго, что Аня уже решила — не скажет, будет до конца играть свою роль обиженной страдалицы. Но вдруг свекровь вздохнула тяжело, по-стариковски, и отложила книгу в сторону.
— Ты садись ближе, — сказала она тихо. — Не стой как чужая.
Аня не шевельнулась. Свекровь усмехнулась горько.
— Гордая. Вся в меня. Ладно, слушай.
Она помолчала, собираясь с мыслями, потом заговорила, глядя куда-то в сторону, в окно, за которым светило холодное октябрьское солнце.
— Денег этих... твоих, я не брала. И Серёжа не брал. То есть не для себя брал. Перевёл он, да. Сегодня утром, пока ты спала. Я видела, как он заходил в спальню, думала, поцеловать тебя хочет, а он за телефоном. Я не придала значения тогда.
Аня сжала подлокотники стула до побелевших костяшек.
— Куда перевёл?
— Долги, — выдохнула Нина Петровна. — Долги его. Старые, ещё с той поры, когда он решил, что на бирже можно быстро разбогатеть.
Аня смотрела на свекровь и не верила. Биржа? Сергей? Она знала мужа пятнадцать лет, он всегда был осторожным, даже чересчур. Консервативным. Вкладывал только в надёжное, не рисковал, перепроверял по десять раз. Биржа — это было не про него.
— Вы врёте, — сказала она глухо. — Сергей никогда...
— Ты его плохо знаешь, — перебила свекровь жёстко. — Или знать не хочешь. Он пробовал. Лет пять назад. Думал, что сможет, что у него получится. Занял у знакомых, вложил, прогорел. Потом ещё занял, чтобы отдать первым. И ещё. Я не сразу узнала. Когда узнала — поздно было. Уже такие проценты набежали, что не расплатиться.
Аня слушала, и каждое слово падало в неё, как камень в воду, расходясь кругами. Пять лет назад. Это как раз тогда Сергей стал поздно приходить с работы, стал раздражительным, начал спать отдельно, ссылаясь на храп. Она думала — усталость, кризис среднего возраста, что угодно. А оказалось...
— Сколько? — спросила она. — Сколько всего он должен?
Нина Петровна отвела глаза. Молчание затягивалось, и Аня поняла: сумма чудовищная.
— Много, — наконец сказала свекровь. — Я помогала как могла. Свою квартиру заложить хотела, но побоялась. Пенсию отдавала, сберкнижку опустошила. Два года только проценты платили, чтобы в рост не ушло. А недавно те, кому он должен, сказали: или отдаёте всё сразу, или... сами понимаете.
— Коллекторы? — Аня похолодела.
— Хуже. Там не коллекторы, там серьёзные люди. Я не знаю всех подробностей, Серёжа не рассказывает. Но вчера он пришёл ко мне сам, сказал: мама, всё, край. Если не отдадим в ближайшую неделю — придут забирать. Что забирать — не уточнял, но я поняла.
Аня закрыла глаза. В голове крутилось, мешалось: пять лет лжи, тайные долги, свекровь, покрывающая сына, и она, дура, копившая эти копейки, считавшая каждую тысячу, в то время как муж просиживал ночи неизвестно где и занимал у неизвестных людей.
— Почему он мне не сказал? — спросила она шёпотом. — Почему вы оба молчали? Я бы помогла. Мы бы вместе...
— Вместе? — Нина Петровна усмехнулась невесело. — Аня, ты себя со стороны слышишь? Ты же правильная всегда. Рассудительная. Экономишь, планируешь, откладываешь. Ты бы ему устроила разнос. Ты бы его пилила годами за эту глупость. Он боялся.
— Боялся? — Аня открыла глаза и посмотрела на свекровь в упор. — Или вы ему внушили, что я враг? Что я не пойму, не приму, выгоню?
Нина Петровна молчала, и это молчание было красноречивее любых слов.
— Сколько лет вы его настраивали против меня? — тихо спросила Аня. — Сколько лет вы вбивали ему в голову, что я чужая, что мои деньги — это не наши деньги, что я только и жду, чтобы его обобрать?
— Я хотела как лучше, — голос свекрови дрогнул впервые. — Я боялась за него. Ты сильная, Аня. Ты справишься в любой ситуации, я это вижу. А он... он слабый. Он мой сын, и я всегда знала, что ему нужна защита. Сначала я защищала, потом думала, что ты будешь. А ты... ты слишком правильная. Слишком твёрдая. Он рядом с тобой чувствовал себя неудачником.
— Это он вам сказал?
— Зачем говорить, я вижу. Я мать.
Аня встала. Подошла к окну, упёрлась лбом в холодное стекло. За окном всё так же светило солнце, во дворе те же дети играли в мяч, но мир теперь был другим. Всё, что она знала о своей семье, о муже, о себе — всё оказалось неправдой.
— Четыреста тысяч, — сказала она в стекло. — Этого хватит?
— Нет, — тихо ответила свекровь. — Это часть. Самая срочная часть. Остальное... остальное мы думали покрыть от продажи квартиры.
Аня резко обернулась.
— Моей квартиры?
— Этой, — Нина Петровна обвела рукой комнату. — Серёжиной. Родовой. Я надеялась, что уговорю тебя... ну, вы же семья. Продадим быстро, закроем долг, а там видно будет.
— А если бы я не согласилась?
— Согласилась бы, — в голосе свекрови снова прорезалась уверенность. — Ради Серёжи, ради Кати. Куда бы ты делась?
Аня смотрела на неё и вдруг ясно увидела всю картину целиком. Свекровь не враг. Она просто мать, которая всю жизнь защищала своего ребёнка, не замечая, что ребёнку уже за сорок, что у него своя семья и свои проблемы. Она делала это из любви, но любовь её была слепой и страшной, как та чёрная дыра, что засасывала всё вокруг.
— Вы завидовали мне, — сказала Аня неожиданно для себя. — Все эти годы. Вы завидовали, что у меня есть он. Что я ему нужна.
Нина Петровна вздрогнула, будто от пощёчины.
— Глупости.
— Нет, не глупости. Я сейчас вспомнила... — Аня отвернулась к окну, но видела не двор, а другое: десятилетнюю давность, кухню в этой же квартире, Катю, которой тогда было четыре, и свекровь, которая пришла «помочь» и с порога заявила: «Ты неправильно ребёнка кормишь, неправильно воспитываешь, неправильно живёшь. Уйди, я сама».
— Помните, вы тогда сказали Сергею, чтобы он меня в роддом не брал, потому что «мужу там делать нечего»? А он послушал. Я рожала одна, в пустой палате, и думала, что так и надо.
— Было дело, — глухо отозвалась свекровь. — Я дура была.
— Вы не дура. Вы боролись. Всю жизнь боролись за него. И проиграли.
Тишина повисла в комнате, плотная, как вата. Аня смотрела в окно, свекровь сидела на кровати, сгорбившись, и вдруг показалась не грозной матроной, а просто старой женщиной, которая всю жизнь делала не то и не так.
— Прости, — сказала Нина Петровна еле слышно. — Я не за деньги прости. За то, что чужой тебя сделала в этом доме. Я же видела, как ты стараешься, как ты Катю растишь, как ты его бережёшь. А я всё мешала. Думала, что лучше знаю. А вышло... вышло вон как.
Аня не обернулась. Она смотрела, как за окном женщина качает коляску, как из подъезда выбегает мальчишка с мячом, как голуби клюют что-то на асфальте. Обычная жизнь, в которой нет места таким сложным разговорам.
— Что теперь будет? — спросила она.
— Не знаю, — честно ответила свекровь. — Серёжа приедет вечером. Надо решать. Если не отдать остальное в ближайшие дни, могут быть большие проблемы.
Аня кивнула, не оборачиваясь. Она вдруг почувствовала странное спокойствие. Хуже уже не будет. Всё, что могло рухнуть, рухнуло. Стена лжи, которую строили пятнадцать лет, развалилась в один день. Осталось только смотреть на развалины и думать, что делать дальше.
— Я пойду, — сказала она. — Надо Кате обед разогреть.
— Аня, — окликнула Нина Петровна, когда она уже взялась за ручку двери. — Ты... ты его не бросай. Он без тебя пропадёт.
Аня обернулась. Посмотрела на свекровь долгим взглядом, в котором не было ни злости, ни обиды, только усталость.
— Это вы его чуть не потеряли, — сказала она тихо. — Я тут ни при чём.
И вышла, притворив за собой дверь.
В коридоре было тихо. Музыка в Катиной комнате стихла. Аня прошла на кухню, села за стол и уставилась в одну точку. Перед глазами всё ещё стояли цифры, уведомление из банка, лицо свекрови, её дрогнувший голос.
Она сидела так долго, пока за спиной не раздались лёгкие шаги. Катя вошла, села напротив, положила голову на сложенные руки.
— Мам, — сказала она тихо. — Ты чего?
— Ничего, доча. Всё хорошо.
— Не ври, — Катя подняла глаза. — Я слышала, как вы с бабушкой кричали. А потом ты к ней пошла. Что случилось?
Аня посмотрела на дочь. Четырнадцать лет, а глаза уже взрослые, всё понимают. Или думают, что понимают.
— Случилось, Кать, — сказала она медленно. — У папы проблемы. Серьёзные. Мы будем решать. Все вместе.
Катя помолчала, переваривая.
— Бабушка виновата?
— Нет, — Аня покачала головой. — Не она. Или она... трудно объяснить. Ты потом поймёшь.
— Я сейчас хочу понять, — упрямо сказала Катя.
Аня вздохнула. Взяла дочь за руку, сжала тёплые пальцы.
— Понимаешь, люди иногда любят так сильно, что делают больно. Не специально. Просто по-другому не умеют. Бабушка любит папу. И меня недолюбливала, потому что я у неё папу забрала. А папа... он запутался. Не знал, как сказать правду. Вот и получилось то, что получилось.
— А деньги? — Катя смотрела внимательно, не отрываясь.
— И деньги. Много денег. Папа должен людям. Мы будем отдавать.
Катя молчала долго. Потом спросила совсем тихо:
— Мы квартиру продавать будем?
Аня замерла. Вот оно. То, чего она боялась больше всего. Дочь выросла в этих стенах, здесь каждый угол ей родной, здесь её жизнь.
— Не знаю, Кать. Правда, не знаю. Но что бы ни случилось, мы будем вместе. Ты, я, папа. Это главное.
Катя кивнула, высвободила руку и ушла к себе. Аня осталась одна.
За окном темнело. Пора было включать свет, но она не вставала. Сидела и смотрела, как серые сумерки заполняют кухню, как тают очертания предметов, как мир вокруг становится призрачным и нереальным.
Где-то в городе ездил Сергей, решая свои проблемы. В комнате лежала свекровь с больным сердцем и больной совестью. У себя сидела Катя, пытаясь переварить новости, которые не должна была слышать в свои годы.
Аня сидела на кухне и ждала. Она не знала, что скажет мужу, когда он вернётся. Не знала, как жить дальше. Но одно знала точно: она больше не будет молчать. Никогда.
Сергей вернулся, когда за окнами уже зажглись фонари и кухню заполнили густые октябрьские сумерки. Аня не включала свет — сидела в темноте, обхватив ладонями давно остывшую кружку, и смотрела, как за стеклом медленно кружатся первые редкие снежинки. Обещали раннюю зиму, и вот, пожалуйста, двадцать пятое октября, а уже летит белая крупа, тает, не долетая до земли.
Щёлкнул замок входной двери. Шаги в коридоре — тяжёлые, медленные. Сергей прошёл мимо кухни, заглянул, увидел тёмный силуэт у окна и замер на пороге.
— Ань? Ты чего не светишь?
Она не ответила. Он постоял, потом щёлкнул выключателем. Люминесцентная лампа замигала, разгоняя темноту, и в её резком белом свете Аня увидела мужа. Осунувшийся, серый, с красными от недосыпа глазами. Куртка расстёгнута, шарф съехал набок, в руках пакет из супермаркета — наверное, купил по дороге еды, думая, что дома голодные.
— Ты где был? — спросила Аня ровно, без интонаций.
— По делам, — он поставил пакет на пол, прислонился к дверному косяку. — Аня, я должен тебе кое-что сказать.
— Деньги с моего счёта снял? — перебила она. — Знаю. Мать рассказала. Про долги твои тоже знаю. Про биржу, про людей, которым должен. Про пять лет вранья.
Сергей побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно. Он открыл рот, закрыл, сглотнул. Руки его беспомощно повисли вдоль тела.
— Аня... я...
— Не надо, — она подняла руку, останавливая его. — Не надо сейчас ничего объяснять. Я пятнадцать лет слушала твои объяснения. Точнее, их не было. Ты просто молчал. Уходил в работу, в ночные смены, в этот свой дурацкий храп, лишь бы не разговаривать. А я думала — усталость, возраст, кризис. Дура.
Он шагнул в кухню, сел на стул напротив неё, уронил голову на руки.
— Прости, — глухо сказал он в ладони. — Я не знал, как сказать. Думал, сам выкарабкаюсь. Сначала думал — повезёт, отыграюсь. Потом уже не отыграться было, только затыкать дыры. Занял у одних, отдал другим, потом у третьих... Аня, там такие проценты, что я уже и не считал. Просто тянул, пока мог.
— Пока мог, — повторила Аня. — А когда не смог, решил, что можно взять моё? Без спроса? Без разговора?
Сергей поднял голову. В глазах его стояли слёзы — Аня видела мужа плачущим второй раз в жизни. Первый — когда хоронили его отца.
— Я не брал, — сказал он тихо. — Мать взяла. Сегодня утром, пока ты спала. Она зашла, взяла твой телефон, я даже не знал. Она код помнила, ты ей когда-то показывала, как переводить, если срочно. А я... я не смог бы. Рука бы не поднялась.
Аня смотрела на него и молчала. В груди билась одна мысль: он знал. Знал, что мать собирается это сделать. И не остановил.
— Ты знал, — сказала она вслух. — Знал и не остановил.
— Она сказала утром, что поговорит с тобой, что договорится. Я думал, вы решите, а она... она просто пошла и сделала. Я не знал, честно. Вернулся бы — не дал.
— А долги? — Аня подалась вперёд. — Сколько всего?
Сергей закрыл глаза.
— Миллион двести. Ещё около восьмисот тысяч. С учётом того, что ты... что мать перевела сегодня, остаётся восемьсот.
Аня медленно выдохнула. Восемьсот тысяч. Почти миллион. Для неё, привыкшей считать каждую копейку, это была астрономическая сумма.
— И где брать?
— Квартиру продавать, — голос Сергея звучал глухо, как из бочки. — Эту. Мать сказала, что уговорит тебя съехать в твою двушку. Я не спорил. Думал, если ты согласишься, то... Аня, мне очень стыдно. Я слабак, я знаю. Я должен был сам всё рассказать, сам решать, а я спрятался за мать, как маленький.
— Как маленький, — эхом отозвалась Аня. — Ты прав. Именно так.
Она встала, подошла к окну, упёрлась лбом в холодное стекло. Снегопад усилился, крупные хлопья падали на карниз, таяли, стекали водой. Внизу во дворе горел фонарь, и в его свете кружилась белая метель.
— Я не отдам эту квартиру, — сказала она тихо, но твёрдо.
Сергей молчал, только слышно было, как он дышит — тяжело, прерывисто.
— Здесь Катя выросла, — продолжала Аня, не оборачиваясь. — Здесь каждый угол её. Она в этой комнате первые шаги сделала, в этой школе учится, здесь у неё друзья. Я не выдерну её из дома, потому что её отец пять лет играл в молчанку и вкладывал деньги неизвестно куда.
— Аня...
— Подожди. — Она обернулась. — Я сказала — не отдам эту квартиру. Я отдам свою.
Сергей поднял голову, не веря.
— Что?
— Свою двушку. Ту, что от бабушки. Я её продам. Быстро, дёшево, как придётся. На эти деньги закроем долги. А эту квартиру оставим. Кате.
— Аня, ты с ума сошла? — Сергей вскочил. — Это твоё наследство! Твоя память! Ты же сама говорила...
— Говорила, — перебила она. — И сейчас говорю. Память — она не в стенах, Серёжа. Она во мне. Бабушка меня учила: семья — это главное. Если семья развалится, никакие стены не помогут. Я не хочу, чтобы Катя росла в обстановке, где родители ненавидят друг друга и считают копейки на адвокатов.
Она помолчала, потом добавила тише:
— Я тебя не бросаю. Не знаю, правильно ли это. Может, дура последняя. Но пятнадцать лет вместе — это не выкинуть. Только давай договоримся: больше никаких тайн. Ни от меня, ни от матери. Мы семья или кто?
Сергей смотрел на неё так, будто видел впервые. В глазах его было что-то странное — смесь облегчения, стыда и благоговения.
— Аня... я не заслуживаю...
— Не заслуживаешь, — согласилась она. — Но Катя заслуживает отца. А я заслуживаю мужа, которому можно верить. Сможешь быть таким?
Он встал, подошёл к ней, взял за руки. Ладони у него были холодные, дрожащие.
— Смогу. Клянусь. Я всё сделаю.
— Клятвы не надо, — Аня высвободила руки. — Просто делай. И запомни: если ещё раз соврёшь — уйду. Заберу Катю и уйду. И не ищи.
В коридоре послышался шорох. Оба обернулись. В дверях кухни стояла Катя — в пижаме, босиком, с растрёпанными после сна волосами. Она смотрела на родителей широко открытыми глазами.
— Вы миритесь? — спросила она шёпотом.
Аня шагнула к дочери, обняла, прижала к себе.
— Миримся, доча. Всё хорошо будет.
— А бабушка? — Катя подняла голову. — Она уедет?
— Не знаю, — честно ответила Аня. — Это бабушке решать.
Катя высвободилась из объятий и, прежде чем мать успела её остановить, выскользнула в коридор и постучала в дверь комнаты свекрови.
— Бабуль, ты не спишь?
Тишина. Потом щелчок замка, и дверь приоткрылась. Нина Петровна стояла на пороге — в халате, с осунувшимся лицом, без обычной своей величественной осанки. Старая, растерянная женщина, которая только что потеряла всё, что строила годами.
— Чего тебе, Катенька?
Катя шагнула к ней и обняла. Крепко, по-взрослому, как обнимают тех, кого жалко и больно терять.
— Бабуль, не плачь. Ты же наша. Мы просто все запутались.
Нина Петровна замерла. Потом медленно, неуклюже обняла внучку в ответ, и Аня увидела, как по щеке свекрови покатилась слеза. Впервые настоящая, не театральная.
Из кухни вышел Сергей, остановился в коридоре, глядя на мать, жену и дочь. Аня подошла к нему, взяла за руку. Он вздрогнул, сжал её пальцы.
— Иди к ней, — тихо сказала Аня. — Скажи что-нибудь.
Сергей шагнул к матери, обнял их обеих — Катю и Нину Петровну. Аня осталась стоять в стороне, наблюдая, как трое самых близких ей людей стоят посреди коридора и плачут. У неё самой глаза были сухие. Всё выплакано за последние сутки.
Потом они разошлись. Нина Петровна ушла к себе, Катя вернулась в свою комнату, а Сергей и Аня остались на кухне. Аня поставила чайник, достала чашки. Сергей сидел за столом и смотрел, как она двигается — спокойно, размеренно, будто ничего не случилось.
— Ты правда простила? — спросил он тихо.
Аня повернулась к нему, опёрлась спиной о столешницу.
— Не знаю, Серёжа. Правда, не знаю. Обида осталась. И ещё долго будет. Но я выбираю быть с тобой. Не потому, что ты хороший или плохой. А потому что семья. Хотя бы попытаемся.
Чайник закипел. Аня разлила кипяток по чашкам, бросила заварку — старую, из жестяной банки, которую всегда недолюбливала. Сейчас вкус был не важен.
— А с матерью что? — спросила она, садясь напротив.
— Не знаю, — Сергей помешал ложечкой чай. — Она утром уедет, наверное. Поговорить надо. Тяжело будет.
— Тяжело, — согласилась Аня. — Но надо. Она не враг. Она просто... запуталась. Как ты. Как я, наверное, тоже.
Сергей поднял на неё глаза.
— Ты не запуталась. Ты всегда знала, что делаешь.
— Знала, — усмехнулась Аня. — Думала, что знала. А теперь вижу — ничего не знала. Просто жила в своей картинке, где всё правильно и по плану. А жизнь, она не по плану.
Они сидели на кухне, пили чай и молчали. Молчание было усталое, но не тяжёлое. Такое бывает после долгой болезни, когда самое страшное позади и можно просто лежать и смотреть в потолок.
За окном кружил снег, заметая следы на асфальте. Где-то в комнате тихо играла музыка — Катя включила, но негромко, не назло. В комнате свекрови горел свет — Нина Петровна не спала, наверное, собирала вещи или просто сидела и думала.
Аня смотрела на мужа и думала о том, что будет завтра. Надо звонить риелтору, продавать квартиру, собирать документы, перевозить вещи. Надо объяснять Кате, что они переезжают, но временно, что это не навсегда. Надо как-то жить дальше с этим грузом — с долгами, с обманом, с разбитой верой.
Но впервые за много лет она чувствовала странное спокойствие. Хуже уже не будет. Всё, что могло рухнуть, рухнуло. И теперь можно строить заново. С нуля. Без иллюзий, но зато честно.
— Серёж, — сказала она. — Ты завтра с матерью поговори. Скажи ей... скажи, что я не держу зла. Но пусть она больше не лезет. Это наша семья. Наша.
Он кивнул, не поднимая глаз.
— Скажу.
— И ещё, — Аня допила чай, поставила чашку. — Деньги эти... которые она перевела. Я не знаю, успеем ли мы их вернуть. Но если нет — значит, нет. Продадим квартиру, закроем долги, начнём сначала. Только без вранья. Обещаешь?
— Обещаю, — сказал он твёрдо. — Аня, я...
— Не надо, — она остановила его жестом. — Не надо слов. Просто делай.
Она встала, подошла к окну. Снег всё шёл, и в свете уличного фонаря казалось, что за стеклом кружится миллион белых мух. Где-то далеко, в центре города, горели окна высоток, где-то сигналили машины, где-то люди ссорились и мирились, пили чай и ложились спать. Обычная жизнь.
Аня прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Мысли текли медленно, как та вода за окном, что стекала с карниза. Она думала о бабушке, о её старой квартире, которую теперь придётся продать. О том, как они с Сергеем въезжали сюда молодыми, как красили стены, как покупали первую мебель. О том, как Катя родилась и как они привезли её из роддома в эту самую квартиру.
Всё это останется в памяти. А стены — это просто стены.
Сзади подошёл Сергей, положил руки ей на плечи. Она не обернулась, просто накрыла его ладонь своей.
— Аня, — сказал он тихо. — Я люблю тебя. Дурак был, что молчал и боялся.
— Знаю, — ответила она, не открывая глаз. — Я тоже люблю. Хотя иногда хочется убить.
Он усмехнулся, поцеловал её в макушку.
— Терпи. Я исправлюсь.
— Посмотрим, — сказала Аня, и в голосе её впервые за долгое время мелькнуло что-то похожее на улыбку.
В коридоре скрипнула дверь. Нина Петровна вышла из комнаты, прошла на кухню, остановилась на пороге. Увидела их у окна — стоящих вместе, обнявшихся, — и замерла.
— Я чайник поставила, — сказала Аня, оборачиваясь. — Садитесь, Нина Петровна. Чай горячий.
Свекровь помедлила, потом медленно подошла к столу, села на тот самый стул, где утром сидела во время скандала. Сергей налил ей чай, подвинул сахарницу. Аня села напротив.
Они сидели втроём на кухне, залитой жёлтым светом лампы, и молчали. За окном кружил первый снег. Где-то в комнате тихо играла музыка. Где-то в городе жили другие люди с другими проблемами.
А здесь, на этой кухне, начиналась новая жизнь. Непростая, неидеальная, но честная.
Нина Петровна подняла глаза на Аню.
— Прости меня, — сказала она просто, без надрыва, без театральности. — Я дура старая. Всё ломала, всё лезла. Думала, что лучше знаю. А оно вон как вышло.
— Проехали, — Аня отхлебнула чай. — Жить дальше надо.
— Жить, — эхом отозвалась свекровь.
Они допили чай, и разошлись по комнатам. Аня с Сергеем легли в спальне, обнявшись, как раньше, много лет назад. За стеной тихо шуршала Нина Петровна, укладывая вещи в свой чемодан на колёсиках. Где-то за окном всё падал и падал снег.
Утро будет трудным. Но оно будет.