Утро после того памятного вечера наступило для Петровска обыкновенно — с петухами, пылью и запахом свежеиспечённых калачей, доносившимся с базарной площади. Солнце взошло рано и сразу принялось печь немилосердно, обещая новый знойный день, каких здесь стояла уже добрая неделя. Обыватели, попрятавшиеся было по домам от вечерней прохлады, вновь повысыпали на улицы: кто в лавку, кто в присутствие, кто просто так — посидеть на завалинке, погреметь пустым самоваром и перекинуться словом с соседом.
В доме Крамзиных утро началось с переполоха.
Григорий Петрович проснулся ни свет ни заря — впрочем, он и не спал почти всю ночь, всё ворочался, вздыхал и бормотал во сне про какие-то ведомости и три рубля сорок две копейки. Марья Ивановна, разбуженная его метаниями, тоже не выспалась и теперь ходила по дому с опухшим лицом и подвязанной щекой — зуб разболелся, должно быть, с перепугу.
— Григорий Петрович, — запричитала она, едва муж появился на пороге столовой в халате и с сигарой, — что ж теперь делать-то? Может, сходить к отцу Иоанну, молебен заказать? А может, этого… ревизора задабривать? Говорят, они подарки любят…
— Молчи, мать, — строго оборвал её Григорий Петрович, хотя и сам пребывал в великом смятении. — Никаких молебнов. Тут думать надо, головой работать, а не попам деньги носить. Подарки… Подарки — это, конечно, дело. Только как бы хуже не вышло. Возьмёт он подарок, а потом и скажет: «Ага, подкупить меня хотели!» Тогда и вовсе пропадёшь.
— А может, просто по-человечески? — робко предложила Марья Ивановна. — Пригласить ещё раз, угостить как следует, показать, что мы люди простые, не казнокрады какие…
— Простые! — фыркнул Григорий Петрович. — Он, мать, в столицах таких простых видал. Ему нашу простоту не продать. Тут другое нужно.
Он заходил по комнате, заложив руки за спину, и сигара его дымила, как паровоз. Марья Ивановна следила за ним взглядом, полным надежды и страха одновременно. Она привыкла, что муж всегда знает, как поступить. Но сейчас, кажется, и он не знал.
В столовую вошла Лиза.
Она была бледна, под глазами залегли тени — сразу видно, что тоже не спала. Но глаза её горели каким-то внутренним, лихорадочным огнём, и на губах блуждала странная, мечтательная улыбка.
— Доброе утро, папенька, маменька, — сказала она, присаживаясь к столу.
Марья Ивановна взглянула на дочь и всплеснула руками:
— Лизонька, да на тебе лица нет! Ты что, тоже не спала? Или захворала? Голова не болит?
— Всё хорошо, маменька, — ответила Лиза, стараясь говорить спокойно. — Просто жарко очень. Душно.
— Душно! — передразнил Григорий Петрович. — Всем душно. А ты, дочка, вот что: ты этого… ревизора… ну, который вчера был… ты с ним поменьше разговаривай. Он человек важный, ему не до наших девчоночьих разговоров. А то ещё подумает, что мы тут из него жениха себе прочим. Стыда потом не оберёшься.
Лиза вспыхнула так, что щёки её залило краской до самых ушей. Она опустила глаза и принялась крошить булку в чай, стараясь не смотреть на отца.
— Да я и не разговаривала почти, — пробормотала она. — Сами же велели поздороваться.
— Велел, — согласился Григорий Петрович. — Поздороваться — это можно. А в книжки свои лезть с ним — ни к чему. Он, может, и книжек-то ваших не читает, а если читает, то не про то, что ты. У них, в столицах, другие книжки. Поняла?
— Поняла, папенька, — послушно кивнула Лиза, но в душе её всё пело и ликовало.
Она думала о том, что сегодня, быть может, снова увидит его. Что он, наверное, тоже думает о ней. Что вчерашний разговор — только начало, а дальше будет больше, лучше, прекраснее. Она доела завтрак, не чувствуя вкуса, и выскользнула из-за стола.
— Ты куда? — окликнула её мать.
— К себе, маменька. Книгу почитать.
— Читай, читай, — вздохнула Марья Ивановна. — Хоть бы какая польза от этих книг была. А то всё польза, польза, а толку…
Но Лиза уже не слышала. Она бежала к себе, чтобы там, в одиночестве, предаться своим мечтам.
Григорий Петрович тем временем, наскоро проглотив чай, облачился в мундир, прицепил орден и, напутствуемый молитвами супруги, отправился на службу. Но не в училище, как можно было бы подумать, а совсем в другую сторону — к номерам купца Слезкина, где остановился ревизор.
План у него созрел такой: явиться к Павлу Ивановичу с докладом о состоянии дел в училище, но доклад этот составить так, чтобы и правду не слишком прятать, и себя не выдать. А заодно — прощупать почву: что за человек, чем дышит, нельзя ли к нему как-то подъехать, подмаслиться, а может, и вовсе задобрить.
По дороге он заскочил в лавку купца Слезкина (того самого, у кого номера) и приобрёл фунт отличного чаю, голову сахару и коробку монпансье — в подарок, так сказать, от чистого сердца. Слезкин, мужик хитрый, пронырливый, только усмехнулся в бороду, но ничего не сказал. Он-то знал, что Крамзин не за просто так подарки носит.
У номеров Григорий Петрович замялся. Ноги его вдруг отяжелели, сердце заколотилось где-то в горле, и рука с гостинцами предательски задрожала. Он постоял минуту-другую, собираясь с духом, потом перекрестился мелко и часто и шагнул в подъезд.
В коридоре его встретил половой, парень лет семнадцати, вихрастый и конопатый, в засаленной рубахе.
— Вам кого? — спросил он лениво.
— Ревизора, батюшка, ревизора! — зашептал Григорий Петрович, озираясь по сторонам. — Доложи, голубчик, что, мол, смотритель училища Крамзин по важному делу. И вот это… передай… — Он сунул парню в руку двугривенный.
Половой оживился, кивнул и скрылся за дверью в конце коридора. Григорий Петрович остался ждать, прижимая к груди свёртки с чаем и сахаром и чувствуя себя так, точно стоял перед дверьми самого государя императора.
Ждать пришлось недолго. Половой вернулся и объявил:
— Просят. Только вы, барин, не задерживайтесь. Они с утра не в духе, кажись.
Григорий Петрович сглотнул, поправил орден и вошёл.
Павел Иванович Горелов сидел за столом в халате, накинутом поверх белоснежной сорочки, и пил кофе. Кофе в номерах у Слезкина был отвратительный, жидкий, с цикорием, но Горелов, кажется, не замечал этого — он смотрел в окно на пыльную улицу и думал о чём-то своём.
Увидев вошедшего Крамзина, он обернулся и улыбнулся той же странной, насмешливой улыбкой.
— А, Григорий Петрович! — сказал он без тени удивления. — С чем пожаловали?
— С докладом-с, Павел Иванович, с докладом! — залепетал Крамзин, кланяясь и выставляя вперёд свои свёртки. — О состоянии вверенного мне училища желаю доложить-с. А это… это так, от чистого сердца-с, продукт местный, чаёк, сахарок… не побрезгуйте, ваше превосходительство.
— Я не превосходительство, — поправил Горелов. — Я действительный статский советник. Но это неважно. Чай и сахар — это хорошо. Садитесь, Григорий Петрович, рассказывайте.
Он указал на стул, и Крамзин, не смея отказаться, присел на самый краешек, положив свёртки на колени. Вид у него был до того жалкий и испуганный, что Горелов невольно усмехнулся.
— Не тряситесь вы так, — сказал он. — Я не кусаюсь. Говорите по делу.
— Слушаю-с, слушаю-с, — закивал Крамзин и, собравшись с духом, начал излагать.
Говорил он долго, путано, то и дело сбиваясь на жалобы на скудость средств, на трудности, на то, что вот уже третий год обещают новую географическую карту, а воз и ныне там. Горелов слушал молча, изредка задавал вопросы, и по лицу его нельзя было понять, доволен он или нет.
— А карта, говорите, старая? — переспросил он, когда Крамзин закончил.
— Старая-с, Павел Иванович, старая! — с готовностью подтвердил тот. — Ещё с николаевских времён. На ней, изволите видеть, Аляска русская обозначена. А её, говорят, уже американцам продали. Вот я и боюсь, как бы вы не подумали, что мы тут невежеством страдаем…
— Не подумаю, — усмехнулся Горелов. — Аляска, Григорий Петрович, действительно продана. Но в вашем училище, я думаю, есть дела поважнее географической карты. Как у вас с успеваемостью? С поведением учеников? С учителями?
Крамзин принялся рассказывать дальше, и постепенно, слово за словом, выяснилось, что дела в училище обстоят не так уж плохо. Учителя, правда, пьют, но в меру; ученики шалят, но не более обычного; успеваемость средняя, но кто же в провинции требует высокой? Горелов слушал, и лицо его становилось всё скучнее и скучнее. Он уже пожалел, что ввязался в эту ревизию, что приехал в эту глушь, что вообще родился на свет.
— Хорошо, — сказал он, когда Крамзин наконец иссяк. — Я зайду к вам на днях, посмотрю на месте. А пока… — Он перевёл взгляд на свёртки, которые Крамзин всё ещё прижимал к груди. — А пока спасибо за чай. Можете быть свободны.
Крамзин вскочил, отвесил несколько поклонов и, пятясь, вышел из номера. На лестнице он вытер пот со лба и облегчённо вздохнул. Кажется, пронесло. Ревизор не зверь, а вполне себе человек. Может, и обойдётся.
А Горелов, оставшись один, снова уставился в окно. Мысли его вернулись к вчерашнему вечеру, к девушке с горящими глазами, к её восторженным речам о Тургеневе. Забавная, подумал он. Наивная. Таких здесь, наверное, много. Но что-то в ней было… что-то, что задело его за живое.
Он вспомнил Наташу. Как они сидели на скамейке в Летнем саду, как она говорила о тех же книгах, так же горячо и самозабвенно. Как он смеялся над ней, но втайне восхищался. Как потом, когда она заболела, он ночами просиживал у её постели, читал ей вслух, чтобы отвлечь от боли. И как потом, когда её не стало, он поклялся себе никогда больше не привязываться ни к кому.
— Глупости, — сказал он вслух. — Просто девчонка. Пройдёт.
Но голос его звучал неуверенно.
А Лиза в это время сидела у окна и смотрела на улицу.
Она видела, как отец вышел из дому, как направился не в сторону училища, а куда-то в другую. Догадалась: к нему. К ревизору. Сердце её забилось часто-часто. Что он скажет? Как примет его? Может, и о ней спросит?
Она не находила себе места. Ходила по комнате, садилась за книгу, но буквы расплывались перед глазами. Подходила к окну — и снова отходила. Ей казалось, что сегодня непременно должно что-то случиться. Что-то важное, решающее.
В одиннадцатом часу она не выдержала. Накинула на голову лёгкий платок, чтобы защититься от солнца, и выскользнула из дому, сказав матери, что идёт к подруге за выкройкой. Марья Ивановна только рукой махнула — иди, мол, только недолго.
Лиза пошла не к подруге. Она пошла к базарной площади, к номерам купца Слезкина. Она сама не знала, зачем идёт, что будет делать, если вдруг увидит его. Просто ноги сами несли её туда, где он был.
Площадь гудела, как растревоженный улей. Кричали торговки, мычали коровы, пахло сеном, навозом и дешёвыми пряниками. Лиза пробиралась сквозь толпу, стараясь не запачкать платье, и вдруг услышала за спиной:
— Барышня Крамзина! Вы ли это?
Она обернулась. Перед ней стояла жена почтмейстера Шпекина, Анна Андреевна, дама лет сорока, чрезвычайно любопытная и болтливая. Рядом с ней переминалась с ноги на ногу её дочка Катенька, ровесница Лизы, но не в пример более простая и скучная.
— Здравствуйте, Анна Андреевна, — сказала Лиза, стараясь скрыть досаду. — Здравствуйте, Катенька.
— А мы тут, знаете, новости узнаём! — затараторила Анна Андреевна, приближаясь к Лизе почти вплотную. — Про ревизора! Говорят, он у Слезкина остановился. Такой важный, такой строгий! Все чиновники трясутся, говорят. А ваш-то папенька как? Не боится?
— Папенька ничего, — сухо ответила Лиза. — Он человек честный, ему бояться нечего.
— Ну да, ну да, — покивала Анна Андреевна, но в глазах её горело такое любопытство, что Лизе стало не по себе. — А вы, барышня, чего тут делаете? Одна, без маменьки?
— Я… я к подруге иду, — соврала Лиза. — За выкройкой.
— За выкройкой! — всплеснула руками Анна Андреевна. — Ах, какая вы рукодельница! А наша Катенька всё больше по хозяйству… Ну, ступайте, ступайте, не будем вас задерживать. А мы ещё постоим, посмотрим, может, и ревизора увидим. Говорят, он гулять выходит по утрам.
Лиза поклонилась и быстро пошла прочь, чувствуя, как горят её щёки. Какая нелепая встреча! И надо же было наткнуться именно на самую болтливую женщину в городе! Теперь весь Петровск будет знать, что барышня Крамзина шляется по базару одна, без матери.
Она свернула в переулок, ведущий к номерам Слезкина, и вдруг замерла.
Прямо навстречу ей, из подъезда тех самых номеров, вышел он.
Павел Иванович Горелов был без сюртука, в одной светлой рубашке, выпущенной поверх брюк, и с тростью в руке. Он, видимо, собирался прогуляться, но, увидев Лизу, остановился и улыбнулся.
— Барышня Крамзина! — сказал он с лёгким удивлением. — Вот неожиданная встреча. Вы здесь живёте?
— Нет, — выдохнула Лиза, чувствуя, что земля уходит у неё из-под ног. — Я… я проходила мимо. К подруге иду.
— К подруге, — повторил Горелов. — Похвально. А я вот решил пройтись, посмотреть на ваш город. Скучновато в номерах сидеть.
Он подошёл ближе, и Лиза почувствовала запах хорошего табака и ещё чего-то неуловимо столичного, что сразу отличало его от всех здешних мужчин.
— Составите мне компанию? — спросил он неожиданно. — Если вам по пути, конечно. Я никого здесь не знаю, а одному бродить по пыльным улицам скучно.
Лиза почувствовала, как сердце её делает кульбит и, кажется, останавливается. Он предлагает ей идти вместе! Он хочет с ней разговаривать!
— С удовольствием, — едва слышно ответила она.
Они пошли рядом. Горелов задавал вопросы — о городе, о жителях, о том, чем тут занимаются долгими летними вечерами. Лиза отвечала, стараясь говорить спокойно и умно, но слова её путались, и она то и дело ловила себя на том, что несёт какую-то чепуху.
— А вы, я вижу, много читаете, — сказал Горелов, когда она заговорила о местной библиотеке (которая, впрочем, состояла из сотни зачитанных книг). — Это редкость в провинции. Здесь, кажется, больше думают о хозяйстве, чем о книгах.
— Моя маменька то же самое говорит, — улыбнулась Лиза. — Что от книг никакой пользы, только голова пухнет.
— Ваша маменька права по-своему, — заметил Горелов. — Книги редко приносят практическую пользу. Но они дают другое — они расширяют душу. Заставляют чувствовать то, чего не чувствуешь в обычной жизни. Согласны?
— О да! — с жаром воскликнула Лиза. — Когда я читаю, я живу другой жизнью. Я там, в Петербурге, в Москве, с этими героями, с их страстями. А здесь… — Она осеклась, поняв, что сказала лишнее.
— А здесь? — мягко переспросил Горелов. — Здесь скучно?
Лиза промолчала, но её молчание было красноречивее любых слов.
Они дошли до окраины города, где начинались бесконечные степи, выжженные солнцем, уходящие за горизонт. Горелов остановился и долго смотрел вдаль.
— Красиво, — сказал он. — По-своему, сурово, но красиво. В этих степях есть что-то вечное. Не то что в наших столицах, где всё меняется каждый день.
Лиза смотрела на него и думала о том, что никогда не встречала такого человека. Он говорил о вещах, о которых она сама думала, но не умела выразить. Он понимал её с полуслова. Он был её родной душой, посланной судьбой.
— Павел Иванович, — вдруг вырвалось у неё. — А вы… вы надолго к нам?
— На две недели, — ответил он. — Если не прогоните раньше.
— Что вы! — испугалась Лиза. — Кто же вас прогонит?
— Ваши чиновники, — усмехнулся он. — Боятся меня, как огня. А я, между прочим, не такой страшный. Просто делаю свою работу.
Он посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти нежное.
— Знаете, Елизавета Григорьевна, — сказал он. — Из всего Петровска вы — единственный человек, с которым мне действительно интересно. Не сочтите это за комплимент. Просто я редко встречаю людей, с которыми можно говорить по душам.
Лиза вспыхнула. Ей показалось, что она сейчас задохнётся от счастья.
— Я… я тоже, — пролепетала она. — С вами… тоже.
Они пошли обратно. Горелов проводил её до самого дома, но у калитки остановился.
— Мне пора, — сказал он. — А то ваши родители, чего доброго, увидят нас вместе и начнут думать невесть что. До свидания, Елизавета Григорьевна.
— До свидания, — прошептала Лиза.
Он ушёл, а она стояла у калитки и смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом.
Всё внутри неё пело и ликовало. Он сказал, что она ему интересна. Он сказал, что с ней можно говорить по душам. Он проводил её до дома. Это ли не начало той самой большой любви, о которой пишут в книгах?
Она влетела в дом, не помня себя от радости, и чуть не столкнулась с матерью.
— Лизонька! Где ты была? — всполошилась Марья Ивановна. — Я уж думала, не случилось ли чего. А это кто тебя провожал? Я в окно видела какого-то мужчину…
— Это… это знакомый, маменька, — замялась Лиза. — Сын почтмейстера, из Саратова приехал. Случайно встретились.
Она врала и сама удивлялась своей лжи. Но сказать правду — что она гуляла с ревизором — было невозможно. Мать бы не поняла. Или, хуже того, поняла бы и начала задавать вопросы.
— Сын почтмейстера? — переспросила Марья Ивановна подозрительно. — А я думала, у Шпекина только дочка.
— Племянник, — нашлась Лиза. — Его племянник.
— Ну, племянник так племянник, — махнула рукой Марья Ивановна. — Ты, главное, долго не гуляй. Жара ведь, голову напечёт.
Лиза кивнула и убежала к себе. Там она бросилась на кровать и зарылась лицом в подушку, чтобы никто не слышал её счастливого смеха.
Вернувшись в номера, Горелов долго сидел у окна, глядя на пустую улицу, но не видя её.
Он думал о Лизе.
Он понимал, что сближение с ней опасно. Что он слишком стар для неё (ей девятнадцать, ему за сорок). Что у него нет права вторгаться в её жизнь, будить в ней надежды, которые он не сможет оправдать. Что он вообще не создан для любви — после Наташи в нём что-то сломалось, и теперь он способен только на лёгкую симпатию, не больше.
Но что-то тянуло его к этой девушке. Что-то, чего он не мог объяснить. Может быть, её наивность, так похожая на наивность Наташи. Может быть, её горящие глаза, когда она говорила о книгах. Может быть, просто одиночество, от которого он устал за эти двадцать лет.
Он достал из саквояжа небольшую шкатулку красного дерева, открыл её. Там, на бархатной подкладке, лежали письма — пожелтевшие, перевязанные ленточкой. Письма Наташи.
Он перечитал одно, другое, третье. В них было то же, что он слышал сегодня от Лизы: восторг, наивность, вера в любовь. Та же безоглядная готовность отдать себя всю, без остатка.
— Господи, — прошептал он. — Зачем ты посылаешь мне это испытание?
Он убрал письма обратно и закрыл шкатулку.
Решено: он будет держаться от неё подальше. Не искать встреч, не говорить лишнего. Две недели пролетят быстро, и он уедет, оставив Петровск и Лизу в прошлом. Так будет лучше для всех.
Но в глубине души он знал, что это решение — ложь. Что он снова пойдёт гулять в надежде встретить её. Что он снова будет искать повода заговорить. Что он уже не властен над собой.
Вечером того же дня Григорий Петрович вернулся домой в самом благодушном настроении. Его визит к ревизору, кажется, увенчался успехом — по крайней мере, Горелов не выгнал его и даже пообещал зайти в училище, но не сегодня, а позже, когда будет время. Крамзин истолковал это как знак высочайшего благоволения и теперь ходил по комнате, попыхивая сигарой, и рассказывал Марье Ивановне, какой Горелов, оказывается, прекрасный человек.
— Понимающий, — говорил он. — Всё понял про карту, про ведомости. Я ему и про Аляску сказал, а он только усмехнулся и говорит: «Не в карте дело, Григорий Петрович, а в учении». Каков? А? Умница!
Марья Ивановна слушала, кивала и крестилась на иконы.
Лиза сидела в углу с книгой, но не читала. Она слушала отца и улыбалась про себя. Если бы он знал, что она сегодня гуляла с этим «умницей» и говорила с ним о книгах! Если бы он знал, что этот «умница» назвал её единственным человеком в Петровске, с которым интересно!
Она чувствовала себя заговорщицей, хранящей великую тайну. И эта тайна делала её бесконечно счастливой.
Ночью, когда все уснули, она села за стол, зажгла свечу и взяла лист бумаги. Она хотела написать ему письмо — такое, какое пишут героини романов своим возлюбленным. Но рука не слушалась, слова не складывались. Всё, что она могла написать, казалось ей глупым и наивным.
Она написала всего одну фразу: «Павел Иванович, я думаю о вас каждую минуту. Е.К.»
Потом зачеркнула её, разорвала лист в клочки и спрятала в ящик стола.
Не сейчас. Ещё не время. Всему своё время.
Она погасила свечу и легла в постель, но долго ещё лежала с открытыми глазами, глядя в темноту и улыбаясь.
Ей было семнадцать лет. Она была влюблена. И весь мир казался ей созданным для счастья.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :