Прошло три дня.
Три дня, которые для Лизы Крамзиной пролетели как одно мгновение, наполненное сладким томлением, бессонными ночами и вечными мыслями о Нём. Она просыпалась — и первое, что видела перед собой, было его лицо. Она ложилась спать — и засыпала с его именем на устах. Она читала книги — и видела в героях его черты. Жизнь её разделилась на «до» и «после» того утра, когда они гуляли вдвоём по пыльным окраинам Петровска.
Горелов не появлялся.
Он не приходил к ним в дом, не встречался ей на улице, не подавал никаких знаков. Лиза извелась вся: она то и дело подбегала к окну, выглядывала на улицу, всматривалась в каждого прохожего — но его не было. Она убеждала себя, что он занят, что ревизия отнимает всё его время, что он непременно появится, как только освободится. Но сердце ныло и томилось.
На третий день она не выдержала.
Утром, едва родители ушли по своим делам (отец — в училище, мать — к попустье, варить варенье), Лиза накинула тот самый платок, в котором гуляла с Гореловым, и выскользнула из дому. Она не знала, куда идёт и что будет делать. Просто ноги сами несли её к номерам купца Слезкина.
На базарной площади было людно. Торговки зазывали покупателей, пахло рыбой, дегтем и переспелыми яблоками. Лиза пробиралась сквозь толпу, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, и вдруг услышала за спиной:
— Барышня Крамзина! Лизонька! Постойте!
Она обернулась. К ней спешила Катенька Шпекина, дочка почтмейстера, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с корзинкой в руках.
— Лизонька, здравствуйте! — затараторила Катенька, подбегая. — А я вас давно не видала! Как вы? Что читаете?
— Здравствуй, Катя, — ответила Лиза, стараясь скрыть досаду. — Читаю… читаю Тургенева. А ты куда спешишь?
— Я к вам! То есть не к вам, а к маменьке вашей, за вареньем. Маменька моя, Анна Андреевна, просила рецепт малинового варенья, у Марьи Ивановны, говорит, самое лучшее. А вы куда?
— Я… я так, гуляю, — замялась Лиза. — Воздухом дышу.
— Воздухом! — восхитилась Катенька. — Ах, какая вы поэтичная! А я вот всё по хозяйству, по хозяйству… Скучно! — Она вздохнула и вдруг, понизив голос до шёпота, спросила: — А вы слышали новость? Про ревизора?
У Лизы ёкнуло сердце.
— Какую новость? — спросила она как можно равнодушнее.
— Говорят, он вчера у городничего обедал, и так недоволен остался! Бранил всё: и приём, и кушанья, и городничего самого. А сегодня утром к отцу Иоанну ходил, разговаривал о чём-то долго. Маменька говорит, что он всё вынюхивает, всё высматривает, а потом как даст отчёт в Петербург — и тогда всем чиновникам конец!
Катенька говорила с таким упоением, с таким сладким ужасом, точно речь шла о светопреставлении. Лиза слушала и не верила своим ушам. Неужели этот человек, который так мягко и тепло говорил с ней, который понимал её с полуслова, — неужели он может быть таким страшным? Нет, не может быть. Катенька всё врёт, как всегда.
— Не знаю, — сухо ответила Лиза. — Мне пора. Прощай, Катя.
Она пошла дальше, оставив Катеньку с разинутым ртом. Сердце её колотилось где-то в горле. Она почти бежала, не разбирая дороги, и вдруг, завернув за угол, столкнулась лицом к лицу с Гореловым.
Он стоял в двух шагах, с тростью в руке, в своём неизменном светлом пиджаке и смотрел прямо на неё. В глазах его мелькнуло удивление, потом — что-то похожее на радость.
— Елизавета Григорьевна! — сказал он. — Вот не ждал вас здесь встретить.
Лиза стояла ни жива ни мертва. Губы её дрожали, слова застревали в горле. Она смотрела на него и не могла вымолвить ни звука.
— Вы… вы куда-то спешите? — спросил Горелов, заметив её смятение.
— Я… я искала вас, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать.
Она замерла, ужаснувшись собственной дерзости. Щёки её запылали так, что, казалось, ещё немного — и они вспыхнут настоящим огнём.
Горелов смотрел на неё с удивлением, но в этом удивлении не было ничего обидного. Скорее, он был тронут.
— Искали меня? — переспросил он мягко. — Зачем?
Лиза молчала, потупив взор. Она и сама не знала, зачем. Просто не могла больше ждать. Просто нужно было его увидеть.
— Я… я боялась, что вы уехали, — прошептала она. — Что вы уехали и не простились.
Горелов молчал. Он смотрел на эту девушку, стоявшую перед ним с опущенной головой, с пылающими щеками, с дрожащими губами, и чувствовал, как внутри него что-то тает, рушится, сдаётся.
— Я не уехал, — сказал он. — И ещё не скоро уеду. А если и уеду — обязательно прощусь.
Он взял её за руку. Лиза вздрогнула, но не отняла руки. Её пальцы, тонкие, горячие, доверчиво лежали в его ладони.
— Пойдёмте, — сказал он. — Здесь не место для разговоров. Пойдёмте туда, где нас никто не увидит.
Они пошли той же дорогой, что и в прошлый раз — к окраине, к степям. Но теперь Лиза не говорила ни слова. Она только чувствовала его руку, сжимающую её пальцы, и это было счастьем, полным, абсолютным, не требующим никаких слов.
Они остановились на том же месте, где стояли в прошлый раз, — на краю степи, уходящей бесконечной жёлто-зелёной равниной до самого горизонта. Ветер трепал волосы Лизы, доносил запах полыни и нагретой земли. Было тихо и пустынно, только жаворонки звенели где-то в вышине.
Горелов отпустил её руку и долго смотрел вдаль. Потом заговорил, не оборачиваясь:
— Елизавета Григорьевна, вы очень молоды. Вы читаете книги и верите, что жизнь в них — правда. А я старше вас настолько, что мог бы быть вашим отцом. И я знаю, что книги часто врут.
Она молчала, боясь спугнуть эту минуту.
— В книгах любовь — это красиво, — продолжал он. — В книгах она приносит счастье или, в крайнем случае, красивую гибель. В жизни… в жизни любовь приносит боль. Много боли. И я не хочу, чтобы вы страдали.
— Я уже страдаю, — тихо сказала Лиза. — Когда вас нет рядом, я страдаю.
Он обернулся и посмотрел на неё. В его взгляде было столько боли, столько нежности, столько отчаяния, что у Лизы перехватило дыхание.
— Глупая, — сказал он. — Глупая, милая девочка. Вы не знаете, что говорите.
— Знаю, — упрямо ответила она. — Я знаю, что люблю вас. И мне всё равно, сколько вам лет и что там пишут в книгах. Я хочу быть с вами.
Она шагнула к нему, взяла его руки в свои и заглянула в глаза.
— Не прогоняйте меня, — прошептала она. — Не уходите. Останьтесь со мной. Хоть ненадолго. Хоть на сегодня.
Горелов смотрел на неё, и перед глазами его стояло другое лицо — Наташино, такой же молодой, такой же наивной, такой же любящей. И та же мольба в глазах: «Не уходи».
Он закрыл глаза. На мгновение ему показалось, что время повернуло вспять, что он снова молод, что у него есть шанс всё исправить, всё прожить иначе. Но он знал, что это иллюзия. Что прошлого не вернуть. Что Наташа умерла, а эта девочка — не она.
Но что-то в нём дрогнуло. Что-то, что было спрятано глубоко, под слоями боли, цинизма и усталости, — ожило, потянулось к свету.
— Хорошо, — сказал он. — Я останусь. Сегодня.
Они простояли на краю степи до самого заката. Говорили о чём-то, молчали, смотрели, как солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая небо в багровые, золотые, лиловые тона. И когда последний луч погас, Горелов взял её за руку и сказал:
— Пора. Вас хватятся.
Они пошли обратно молча. У калитки её дома он остановился, поцеловал её руку и сказал:
— До завтра.
— До завтра, — эхом отозвалась Лиза.
Она влетела в дом, не чувствуя под собой ног, и столкнулась в дверях с матерью.
— Лизонька! Где ты была? — всполошилась Марья Ивановна. — Я уж обыскалась! Солнце село, а ты гуляешь!
— Гуляла, маменька, — ответила Лиза, стараясь говорить спокойно. — Воздухом дышала. Жарко очень.
— Воздухом! — фыркнула мать. — Нагуляешь ты себе, воздухом, чахотку. Ступай ужинать.
Лиза послушно пошла в столовую, но есть не могла. Она сидела за столом, ковыряла вилкой в тарелке и улыбалась своим мыслям. Григорий Петрович, поглощённый своими страхами перед ревизией, ничего не замечал. Марья Ивановна что-то говорила, говорила, но Лиза не слышала ни слова.
Она была там, в степи, на закате, с ним.
На следующее утро в доме Крамзиных случилось событие, которое переполошило всех.
В десятом часу, когда Григорий Петрович уже собирался на службу, а Марья Ивановна возилась с вареньем, у крыльца остановился экипаж. Тот самый, с петербургским номером. Из него вышел Павел Иванович Горелов, собственной персоной.
Григорий Петрович, увидев его в окно, едва не выронил сигару. Он заметался по комнате, не зная, что делать: бежать встречать или подождать, пока войдёт. В конце концов он выскочил на крыльцо, рассыпаясь в поклонах.
— Павел Иванович! Батюшка! Какая честь! Проходите, проходите, милости просим!
Горелов вошёл в дом, снял шляпу и огляделся.
— Я к вам, Григорий Петрович, по делу, — сказал он. — Хочу сегодня посетить ваше училище. Если позволите, конечно.
— Помилуйте, Павел Иванович! — замахал руками Крамзин. — Да мы для вас всегда! Сию минуту, сию минуту я готов!
Он заметался, засуетился, начал искать фуражку, потом вспомнил, что она в прихожей, побежал за ней, вернулся, снова засуетился. Горелов смотрел на него с лёгкой усмешкой.
— Не суетитесь, — сказал он. — Успеем. А где ваша супруга? Где Елизавета Григорьевна?
— Лизанька! — закричал Григорий Петрович. — Марья Ивановна! Идите сюда, гости дорогие!
Из кухни выбежала Марья Ивановна, вытирая руки о фартук, и замерла в дверях, увидев ревизора. Лиза спустилась сверху — бледная, взволнованная, с сияющими глазами.
Горелов поклонился дамам, обменялся несколькими любезными фразами с Марьей Ивановной, а Лизе сказал совсем просто:
— Здравствуйте, Елизавета Григорьевна. Рад вас видеть.
Она вспыхнула и опустила глаза. Этого никто не заметил — все смотрели на ревизора.
Григорий Петрович наконец облачился в мундир, прицепил орден и был готов к выходу. Но Горелов не спешил. Он присел к столу, принял чашку чаю от Марьи Ивановны и завёл разговор — о городе, о погоде, о том, как здесь живётся.
Марья Ивановна, польщённая вниманием такого важного лица, расцвела и принялась рассказывать о своих вареньях, соленьях, о том, как трудно вести хозяйство в провинции. Горелов слушал с вежливым вниманием, изредка поглядывая на Лизу, которая сидела в углу и не смела поднять глаз.
Наконец он поднялся.
— Пора, — сказал он. — Елизавета Григорьевна, позвольте откланяться. Надеюсь, ещё увидимся.
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Григорий Петрович и Горелов вышли. Марья Ивановна бросилась к окну смотреть, как они садятся в экипаж и уезжают. А Лиза поднялась к себе, упала на кровать и зарылась лицом в подушку.
Он пришёл! Он нашёл предлог, чтобы увидеть её! Он говорил с ней, смотрел на неё — и никто ничего не заподозрил!
Это был их первый заговор. Первая тайна, которая связала их крепче любых клятв.
В училище Горелов пробыл часа два.
Григорий Петрович водил его по классам, показывал учеников, учителей, учебные пособия. Горелов смотрел, задавал вопросы, делал какие-то пометки в записной книжке. Крамзин трясся, как осиновый лист, но старался держаться молодцом. Особенно он боялся, что ревизор заглянет в тот самый класс, где висела злополучная географическая карта с Аляской.
Но Горелов, как назло, именно туда и направился.
Он долго смотрел на карту, потом обернулся к Крамзину.
— Аляска, Григорий Петрович?
— Аляска-с, — обречённо подтвердил тот. — Старая карта. Денег на новую не дают. А я что? Я человек маленький…
— Понимаю, — кивнул Горелов. — Не в карте дело, Григорий Петрович. Дело в том, чему вы учите детей. Аляска или не Аляска — это не главное. Главное, чтобы они знали Россию. Свою страну.
Он улыбнулся и вышел из класса, оставив Крамзина в полном недоумении — то ли бранил его ревизор, то ли хвалил.
После осмотра Горелов задержался в учительской, поговорил с учителями, расспросил их о жалованье, об условиях работы, о том, довольны ли они начальством. Учителя, народ запуганный и вечно пьющий, отвечали односложно и с опаской поглядывали на Крамзина.
Наконец Горелов собрался уходить. У дверей он обернулся к Крамзину:
— Благодарю вас, Григорий Петрович. У вас хорошее училище. Есть, конечно, недостатки, но где их нет? Я в своём отчёте отмечу, что вы работаете честно, несмотря на скудость средств.
Крамзин едва не прослезился. Он хотел что-то сказать, но голос его прервался, и он только поклонился низко-низко.
Горелов сел в экипаж и уехал.
А вечером в доме Крамзиных был настоящий праздник. Григорий Петрович ходил по комнате, попыхивая сигарой, и разглагольствовал о том, какой Горелов замечательный человек, как он всё понимает, как ценит честный труд. Марья Ивановна поддакивала, истово крестилась на иконы и поминала ревизора в молитвах. И только Лиза молчала, улыбалась своим мыслям и ждала ночи, чтобы в тишине вспоминать каждое его слово, каждый взгляд.
Она уже не сомневалась: он любит её. Иначе зачем бы он пришёл? Зачем бы искал предлога увидеть? Зачем бы смотрел на неё так, как смотрел?
Она заснула с его именем на устах и видела во сне бесконечные степи, залитые багровым закатным солнцем.
А в городе между тем зрели слухи.
Почтмейстер Шпекин, муж Анны Андреевны, человек любопытный до чрезвычайности, заметил, что ревизор что-то уж слишком часто бывает в тех местах, где живут Крамзины. То прогуливается мимо их дома, то заходит в гости, то просто стоит и смотрит на окна. Шпекин поделился своими наблюдениями с женой, Анна Андреевна — с купчихой Слезкиной, та — с попадьёй, и через два дня весь Петровск судачил о том, что ревизор неравнодушен к барышне Крамзиной.
— Да что вы говорите! — ахали одни. — Неужели?
— Своими глазами видела, — врала Анна Андреевна. — Он у их крыльца стоял и на окна смотрел. А она в окне стояла и улыбалась.
— Ах, бесстыдница! — вздыхали другие. — И что только родители смотрят?
— Родители, поди, рады, — замечали третьи. — Ревизор-то важный, из Петербурга. Может, и женится. Тогда все Крамзины в столицу переедут.
Слухи дошли и до ушей городничего. Тот, человек осторожный и себе на уме, вызвал к себе Григория Петровича и имел с ним долгий разговор.
— Вы, Григорий Петрович, того… — говорил он, многозначительно шевеля бровями. — Вы с ревизором поаккуратнее. Он человек важный, ему и почёт, и уважение. Но ежели что не так… дочка у вас, говорят, на выданье… вы уж того… не давайте повода.
Крамзин ничего не понял, но испугался страшно. Он прибежал домой и накинулся на жену:
— Что там у вас с Лизкой? Городничий мне такое говорил, такое! Говорит, слухи пошли, что ревизор к ней неравнодушен! Что за слухи? Откуда?
Марья Ивановна всплеснула руками:
— Да что ты, Гришенька! Какие слухи? Лизонька дома сидит, книжки читает, никуда не ходит. Кому она нужна?
— А ревизор? — наседал Крамзин. — Зачем он к нам ходил? Не мог другое время выбрать для училища?
— Да он же по делу! — защищалась Марья Ивановна. — Ревизия у него!
— Ревизия! — фыркнул Крамзин. — Знаю я эти ревизии. Мне городничий прямо сказал: берегитесь, говорит, чтобы греха не вышло. А какой грех? Что они, вдвоём где-то видались?
— Где ж им видаться? — испугалась Марья Ивановна. — Лизонька никуда не ходит, только к Шпекиным за книгами.
Но на всякий случай она призвала дочь и строго-настрого запретила ей выходить из дому без спросу.
— Сиди дома, — сказала она. — Читай свои книжки. А на улицу — ни ногой. Поняла?
Лиза кивнула, но сердце её упало. Значит, слухи уже пошли. Значит, за ними следят. Значит, их встречи под угрозой.
Она не знала, что делать. Она не могла не видеть его. Она не могла не думать о нём. И если запретят выходить, если запрут её в четырёх стенах — она умрёт от тоски.
Она написала ему записку. Короткую, всего несколько слов: «За мной следят. Не могу выйти. Жду вас у калитки в полночь. Л.»
Она передала записку через старую нищую, которая часто просила милостыню у их крыльца. Та за двугривенный согласилась отнести её в номера Слезкина.
Весь день Лиза ходила как в воду опущенная. Она боялась, что записка не дойдёт, что её перехватят, что он не придёт. Она места себе не находила, и Марья Ивановна, заметив её состояние, только головой качала:
— Читает, читает, совсем извелась. Нет чтобы о деле думать.
А ночью, когда все уснули, Лиза накинула платок и бесшумно выскользнула из дому. Луна светила ярко, заливая сад серебристым светом. У калитки стоял он.
— Вы пришли, — прошептала она, бросаясь к нему. — Я боялась, что не придёте.
— Как я мог не прийти? — сказал Горелов, обнимая её. — Я всё знаю. Слухи по городу идут. Ваш отец, говорят, в волнении.
— Он запретил мне выходить, — сказала Лиза. — Но я не могу не видеть вас. Не могу.
— Тише, тише, — успокаивал он. — Мы что-нибудь придумаем. Только не плачьте.
Она и не плакала. Она просто прижималась к нему и чувствовала, как спокойно и хорошо ей в его объятиях. Так хорошо, как не было никогда в жизни.
Они простояли у калитки до рассвета, говорили шёпотом, боясь спугнуть эту ночь, эту близость, это счастье. А когда небо на востоке начало светлеть, Горелов поцеловал её в лоб и сказал:
— Идите. Скоро утро. Я приду завтра. Ждите.
Она кивнула и скользнула в дом.
Никто не проснулся. Никто ничего не узнал.
Но Лиза знала: так не может продолжаться вечно. Рано или поздно всё откроется. И что тогда будет — она боялась даже думать.
Наутро Марья Ивановна объявила, что вечером у них будут гости.
— Анна Андреевна с Катенькой придут, — сказала она. — И ещё попадья обещалась. Посидим, поговорим, чаю попьём. А ты, Лизонька, будь как следует, не молчи всё время, поговори с гостями.
Лиза кивнула, но мысли её были далеко. Она думала только о том, что ночью снова увидит его.
Вечером гости собрались. Анна Андреевна, как всегда, трещала без умолку, пересказывала городские сплетни, ахала и охала. Катенька сидела смирно, поглядывала на Лизу и, кажется, завидовала её спокойствию. Попадья, женщина толстая и добродушная, пила чай с вареньем и поддакивала.
— А что это ревизор к вам зачастил? — вдруг спросила Анна Андреевна, сверкнув глазами. — Говорят, вчера опять мимо вашего дома прохаживался?
Марья Ивановна покраснела и замахала руками:
— Да что вы, Анна Андреевна, какие прохаживался? Он по делу приходил, училище осматривал. Муж мой с ним был.
— Ну да, ну да, — покивала Анна Андреевна, но в глазах её горело такое любопытство, что Лиза невольно опустила глаза.
— А дочка ваша, Лизонька, что же всё молчит? — не унималась гостья. — Или застеснялась? А мы слышали, будто вы с ревизором гуляли где-то за городом.
Лиза побледнела. Марья Ивановна замерла с открытым ртом. Григорий Петрович, сидевший в углу с газетой, поперхнулся и закашлялся.
— Кто вам такое сказал? — наконец вымолвила Марья Ивановна.
— Да люди говорят, — пожала плечами Анна Андреевна. — Я ничего не знаю, я только передаю.
— Врут люди! — отрезала Марья Ивановна. — Лизонька никуда не ходит, дома сидит. Не слушайте вы этих сплетников.
— Конечно, конечно, — закивала Анна Андреевна. — Я и не слушаю. А только бережёного Бог бережёт.
После этого разговор как-то сам собой угас. Гости вскоре разошлись, оставив Крамзиных в тягостном недоумении.
Как только за ними закрылась дверь, Григорий Петрович накинулся на дочь:
— Ты! Ты что это, а? Гуляешь с ревизором? Сплетни на весь город распускаешь? Опозорить нас хочешь?
— Я ни с кем не гуляю, — тихо сказала Лиза. — Это всё враньё.
— Враньё! — кипятился отец. — А откуда дым, там и огонь! Чтобы сидела дома! Поняла? Никуда ни ногой! А если я узнаю, что ты с этим…
Он не договорил, махнул рукой и ушёл в кабинет, хлопнув дверью.
Марья Ивановна смотрела на дочь, и в глазах её стояли слёзы.
— Лизонька, — прошептала она. — Скажи мне правду. Ты… ты любишь его?
Лиза молчала. Она не могла лгать матери. Но и сказать правду — значило предать его, их тайну, их любовь.
— Не знаю, маменька, — сказала она. — Ничего я не знаю.
Она поднялась к себе, заперлась в комнате и долго сидела у окна, глядя на улицу.
Он не придёт сегодня. Не сможет. За ними следят, за ней следят, весь город говорит о них. Что же делать? Как быть?
Она не находила ответа.
А в ночи, когда луна залила серебром сад и улицы, у калитки долго стояла одинокая фигура. Горелов ждал. Он простоял до рассвета, но Лиза не вышла.
Он понял: случилось что-то страшное.
И это было только начало.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :