Освобождение Горелова совпало с самым началом весны, когда снег уже почернел и осел, дороги превратились в месиво, а по утрам звонко и радостно кричали грачи, вернувшиеся из дальних странствий. Лиза встречала его у тюремных ворот — бледная, исхудавшая за эти два месяца, но с таким светом в глазах, что прохожие оглядывались.
Он вышел — и она бросилась к нему, не помня себя.
— Павел! Павел! — только и могла выговорить она, задыхаясь от счастья.
Он обнимал её, целовал её мокрые щёки, гладил по голове и всё повторял:
— Тише, тише, Лизонька… Я здесь, я с тобой… Всё кончилось…
Они простояли так, обнявшись, посреди грязной, весенней улицы, и нищие, и прохожие, и даже тюремный сторож, куривший у ворот, смотрели на них с умилением.
— Пойдём, — наконец сказала Лиза, взяв его за руку. — Пойдём скорее отсюда. Я тебя таким закормлю, отогрею… Ты на себя не похож.
— Ничего, — улыбнулся он. — Это быстро проходит. Главное — ты рядом.
Они пошли в гостиницу, где Лиза жила все эти месяцы. Хозяйка, увидев Горелова, всплеснула руками и бросилась ставить самовар. Через час они сидели за столом, пили чай с вареньем и говорили, говорили, говорили, не в силах остановиться.
— Я каждый день молилась за тебя, — рассказывала Лиза. — Ходила в церковь, ставила свечи. Маменька с папенькой тоже писали, беспокоились. Папенька хотел приехать, да я отговорила — дороги плохие, да и зачем?
— Я им напишу сам, — сказал Горелов. — Поблагодарю. Они столько для нас сделали.
— А Свиблов? — спросила Лиза, и лицо её омрачилось. — Что с ним? Он не успокоится?
— Не знаю, — честно ответил Горелов. — Пока дело прекращено. Но он может попробовать снова. У него деньги, связи… Я думаю, нам лучше уехать отсюда. Подальше.
— Куда? — спросила Лиза.
— Не знаю. Хоть в Сибирь, хоть на Кавказ. Лишь бы вместе.
Лиза помолчала, потом твёрдо сказала:
— Мы поедем в Петровск.
— В Петровск? — удивился Горелов. — Зачем? Там же… там же всё напоминает о… и Свиблов может нас там достать.
— Во-первых, там родители, — сказала Лиза. — Я должна их увидеть. Во-вторых, Свиблов там уже всех настроил против тебя. Если мы сбежим, все подумают, что ты виноват. А если мы вернёмся и будем жить открыто — все увидят, что ты честный человек.
Горелов смотрел на неё и поражался. Эта девочка, ещё вчера казавшаяся наивной мечтательницей, теперь рассуждала как зрелая, мудрая женщина.
— Ты права, — сказал он. — Едем в Петровск.
В Петровск они приехали через неделю, когда дороги немного подсохли и по степи потянулись первые обозы.
Город встретил их настороженно. Косые взгляды, шёпотки за спиной, демонстративно захлопывающиеся ставни — всё это они видели, проезжая по главной улице. Но Лиза держалась гордо, с высоко поднятой головой, и Горелов рядом с ней чувствовал себя защищённым.
Дома их ждали.
Марья Ивановна, увидев дочь, едва не лишилась чувств. Она обнимала Лизу, плакала, целовала её, потом обняла Горелова и тоже заплакала. Григорий Петрович, крепясь изо всех сил, хлопал Горелова по плечу и бормотал:
— Молодец, что вернулся. Молодец. А мы тут… мы тут как могли… Ты не думай, мы за тебя горой.
— Спасибо вам, — сказал Горелов. — Спасибо за всё.
Вечером сидели за столом, пили чай, говорили о будущем. Григорий Петрович убеждал Горелова снова пойти в училище — место учителя истории всё ещё было свободно. Горелов согласился.
— Но как же Свиблов? — спросила Марья Ивановна. — Он ведь здесь, в городе. Всё ещё в номерах Слезкина живёт. Говорят, новую жалобу готовит.
— Пусть готовит, — ответил Горелов. — Я ничего не боюсь. Я чист перед законом.
— Дай-то Бог, дай-то Бог, — вздохнула Марья Ивановна и перекрестилась.
На следующий день Горелов пошёл к городничему — восстанавливаться на службе. Городничий принял его холодно, но отказать не посмел — предписание из губернии было на стороне Горелова. Пришлось подписать бумаги.
Так началась их новая жизнь.
Свиблов не появлялся несколько недель.
Говорили, он уезжал в Саратов, потом вернулся, потом снова уехал. В городе поговаривали, что он ищет новых свидетелей, новые доказательства, но ничего не находит. Люди, которые сначала верили ему, теперь начинали сомневаться.
— А может, он врёт? — задумчиво говорили обыватели. — Горелов вон какой спокойный, открытый. И Крамзины его приняли как родного. Не похож он на убивца.
— А письма? — возражали другие. — Письма-то были!
— Мало ли что в письмах. Мало ли кто что напишет.
Слухи понемногу стихали. Жизнь входила в обычную колею.
Лиза и Горелов виделись каждый день. Он приходил к ним в дом после уроков, обедал с семьёй, потом они гуляли по городу, по степи, по ещё не просохшим весенним дорогам. Говорили обо всём на свете — о книгах, о будущем, о детях, о том, как хорошо, что они вместе.
В середине апреля Горелов сделал Лизе официальное предложение.
Это было в воскресенье, после обедни. Они стояли на паперти Успенской церкви, смотрели, как тают последние облака, и вдруг Горелов опустился перед ней на колени — прямо в грязь, не заботясь о приличиях.
— Лизонька, — сказал он. — Выходи за меня. Я знаю, что я стар, что у меня нет ни состояния, ни будущего. Но я люблю тебя больше жизни. И обещаю, что сделаю всё, чтобы ты была счастлива.
Лиза, краснея и смеясь, помогла ему подняться.
— Встань, глупый, — сказала она. — Конечно, выйду. Я давно уже твоя невеста. Или ты думал, я передумаю?
— Боялся, — признался он. — Очень боялся.
Они поцеловались прямо на глазах у изумлённых прихожан, выходящих из церкви. Старушки ахали, мужики ухмылялись, а отец Иоанн, выходя с крестом, только головой покачал:
— Эх, молодёжь! Ну да Бог вас благословит.
Свадьбу назначили на Красную горку — первое воскресенье после Пасхи.
Готовились всем городом. Марья Ивановна пекла пироги, варила студни, сбивалась с ног. Григорий Петрович, важный и гордый, ходил по гостям и приглашал на торжество всех, кого только мог. Даже те, кто ещё недавно судачил о Горелове, теперь наперебой поздравляли и обещали прийти.
Лиза шила подвенечное платье — простое, но очень красивое, из белого муара, с кружевами, которые мать берегла для неё с детства. Горелов купил ей в подарок брошь с жемчугом — недорогую, но очень изящную.
— Это тебе, — сказал он, вручая коробочку. — От чистого сердца.
Лиза ахнула, увидев подарок.
— Павел! Зачем? У тебя же денег почти нет…
— Молчи, — перебил он. — Это моя радость. Носи и помни: я тебя люблю.
Накануне свадьбы, вечером, когда все уже легли спать, в дверь дома Крамзиных постучали.
Стук был тихий, но настойчивый. Григорий Петрович, ворча, пошёл открывать.
На пороге стоял незнакомый господин — пожилой, с седыми бакенбардами, в дорогом пальто и с тростью. За ним маячил извозчик с чемоданами.
— Простите за поздний визит, — сказал незнакомец. — Мне нужно видеть Павла Ивановича Горелова. Дело чрезвычайной важности.
Григорий Петрович опешил, но пропустил гостя.
Горелов, услышав шум, спустился в гостиную. Увидев незнакомца, он побледнел и отступил на шаг.
— Вы? — выдохнул он. — Этого не может быть…
— Может, Павел Иванович, — улыбнулся гость. — Здравствуйте. Я — Александр Дмитриевич Свиблов, родной брат Натальи Дмитриевны. А тот человек, который выдавал себя за моего племянника, — самозванец и мошенник. Я приехал, чтобы восстановить справедливость.
То, что рассказал Александр Дмитриевич, потрясло всех до глубины души.
Оказалось, что человек, называвший себя Владимиром Николаевичем Свибловым, на самом деле был дальним родственником, давно исключённым из семьи за мошенничество. Он украл письма Наташи, несколько лет собирал информацию о Горелове и решил шантажировать его, надеясь выманить деньги. Когда это не удалось, он пошёл на крайние меры — подал донос, нанял лжесвидетелей, распустил слухи.
Настоящий Свиблов, Александр Дмитриевич, узнал об этой истории случайно, через знакомых в Петербурге. Он немедленно выехал в Петровск, чтобы разоблачить самозванца и защитить честь семьи.
— Я помню вас, Павел Иванович, — сказал он. — Моя сестра Наташа очень любила вас. И я знаю, что вы не виноваты в её смерти. Она болела, и никто не мог её спасти. Я всегда это знал. Но тот негодяй… он опозорил нашу фамилию. Я подам на него в суд, и он сядет в тюрьму, обещаю вам.
Горелов слушал и не верил своим ушам. Значит, все эти годы, все эти муки — были напрасны? Значит, он мог жить спокойно, не боясь прошлого?
— Боже мой, — прошептал он. — Если бы я знал…
— Теперь знаете, — улыбнулся Александр Дмитриевич. — И я рад, что вы нашли своё счастье. Наташа бы этого хотела.
Он перевёл взгляд на Лизу, стоявшую в дверях.
— А это, видимо, ваша невеста? — спросил он. — Очень рад познакомиться. Наташа была бы рада за вас.
Лиза, не помня себя, подошла и поцеловала старика в щёку.
— Спасибо вам, — сказала она. — Спасибо, что приехали.
Утром самозванец был арестован. Его увезли в Саратов, и больше о нём никто не слышал.
А свадьба состоялась, как и было задумано.
Венчались в Успенской церкви при огромном стечении народа.
Лиза была прекрасна в своём белом платье, с жемчужной брошью на груди. Горелов, подтянутый, торжественный, в новом сюртуке, смотрел на неё и не верил своему счастью. Рядом стояли родители, просветлённые и счастливые, а в первом ряду сидел Александр Дмитриевич Свиблов, настоящий, добрый, и утирал слезу.
Когда молодые вышли из церкви, их осыпали хмелем и цветами. Весь город гулял, пил, кричал «горько». Григорий Петрович, окончательно разомлевший от счастья и выпивки, плясал под гармонь и всех обнимал. Марья Ивановна плакала и смеялась одновременно.
А вечером, когда гости разошлись и молодые остались одни, Горелов обнял Лизу и сказал:
— Спасибо тебе, Лизонька. За всё спасибо. Если бы не ты, я бы давно сломался. Ты моё спасение, моя жизнь, моё всё.
— Нет, — ответила Лиза. — Это ты меня спас. От скуки, от пустоты, от книжных мечтаний. Ты подарил мне настоящую жизнь. И я тебе за это благодарна.
Они поцеловались, и за окном взошла луна, и весенняя ночь была тиха и прекрасна.
Эпилог
Прошло три года.
В Петровске, в маленьком доме на окраине, купленном на скромные сбережения, жила семья Гореловых. Павел Иванович по-прежнему служил учителем истории в уездном училище — его очень любили ученики и уважали коллеги. Лиза вела хозяйство, растила дочку, которую назвали Наташей — в память о той, первой, и в знак того, что прошлое наконец отпустило.
Григорий Петрович и Марья Ивановна часто гостили у них, нянчились с внучкой и радовались тихому семейному счастью. Александр Дмитриевич Свиблов приезжал раз в год, привозил подарки и подолгу гулял с Гореловым по степи, вспоминая Наташу.
А самозванец сидел в тюрьме, и никто о нём больше не вспоминал.
В городе про Горелова говорили только хорошее. История с доносом забылась, стерлась, ушла в прошлое. Осталось только уважение к человеку, который сумел выстоять и построить своё счастье.
Иногда, по вечерам, Лиза выходила на крыльцо и смотрела на степь. Бескрайнюю, вольную, уходящую за горизонт. Ту самую, на которой они когда-то гуляли, где он впервые сказал ей, что любит.
— Мама, — спрашивала маленькая Наташа, — а что там, за степью?
— Там, доченька, весь мир, — отвечала Лиза. — И он ждёт тебя, когда ты вырастешь.
— А мы поедем туда?
— Обязательно поедем. Вместе с папой.
Она оборачивалась и видела его — стоящего в дверях, улыбающегося, смотрящего на неё с той же любовью, что и три года назад.
— Идите сюда, — звал он. — Чай стынет.
Она брала дочку за руку, и они шли в дом. Тёплый, уютный, пахнущий пирогами и счастьем.
А степь шумела за окном, и ветер доносил запах полыни и свободы.
Им было хорошо.
Так хорошо, как только может быть хорошо людям, которые прошли через испытания, выдержали их и нашли друг друга.
Навсегда.
Конец.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :