После разговора с жандармским полковником в доме Крамзиных воцарилась та особенная, лихорадочная атмосфера, какая бывает перед большими переменами. Слова «уезжать», «бежать», «скрываться» звучали шёпотом, но чувствовались в каждом взгляде, в каждом движении.
Горелов был спокоен внешне, но Лиза, знавшая его уже достаточно хорошо, видела, как он напряжён. Он почти не спал по ночам, всё ворочался, вздыхал, а под утро вставал и подолгу стоял у окна, глядя на заснеженную улицу. О чём он думал в эти минуты — о Наташе, о Свиблове, о том, что ждёт их впереди, — она не знала. Но сердце её сжималось от боли и тревоги.
Григорий Петрович, узнав о визите к полковнику, сначала пришёл в ужас, потом, поразмыслив, махнул рукой:
— Э, была не была! Всё одно пропадать. Если уж суждено, так суждено. А ты, Павел Иванович, не робей. Мы с тобой. Чем сможем — поможем.
Марья Ивановна только крестилась и шептала молитвы. Она боялась не столько за себя, сколько за дочь. Лизонька, её кровиночка, собралась бежать неизвестно куда с человеком, на которого вот-вот заведут дело. Что ждёт её в этой неизвестности? Ни дома, ни денег, ни уверенности в завтрашнем дне. Одни скитания да страх.
Но Лиза была непреклонна.
— Маменька, — говорила она, — я люблю его. И если вы меня не отпустите, я всё равно уйду. Простите меня, но я не могу иначе.
Марья Ивановна плакала, но спорить не решалась. Она видела, что дочь её уже не та послушная девочка, которой можно было приказать. Перед ней стояла женщина, готовая на всё ради любви. И материнское сердце, как ни билось, должно было смириться.
Решили ехать через три дня.
Горелов написал письмо своему давнему приятелю в Саратов, прося помочь с документами и деньгами. Лиза тайком собирала вещи — самые необходимые, те, что можно унести в небольшом саквояже. Остальное — платья, книги, бабушкины брошки — оставалось здесь, в Петровске, может быть, навсегда.
Григорий Петрович, скрепя сердце, отдал Горелову свои сбережения — триста рублей, копившиеся годами на чёрный день.
— Бери, — сказал он. — Пригодятся. Только дочку мою береги. Если что с ней случится — я тебя и на том свете найду.
Горелов молча пожал ему руку. Слов не было.
Свиблов тем временем не дремал.
Он поселился в номерах Слезкина и вёл себя так, точно был здесь хозяином. Каждый день он ходил к городничему, к жандармскому полковнику, к отцу Иоанну — всюду, где можно было найти поддержку. Он рассказывал всем одну и ту же историю: о несчастной тётушке, погубленной Гореловым, о письмах, о свидетелях. И люди слушали, кивали, сочувствовали.
— Нехороший человек этот Горелов, — говорил он. — Двадцать лет скрывался, а теперь сюда приехал, честных людей морочит. Дочку Крамзина окрутил, стариков обманул. А сам — убийца.
Слухи поползли по городу с новой силой. Уже не шёпотом, а в открытую судачили о том, что ревизор — на самом деле преступник, что он погубил свою невесту, что теперь за ним приехали из Петербурга.
— А Крамзины-то, дураки, дочку за него отдают! — качали головами кумушки. — Пропадёт девка ни за грош.
— Да и сами пропадут, — добавляли другие. — Свяжешься с таким — и сам в тюрьму сядешь.
Григорий Петрович, выходя на улицу, чувствовал на себе косые взгляды. Марья Ивановна перестала ходить в церковь — боялась пересудов. Только Лиза, казалось, ничего не замечала. Она жила одним: скорым отъездом, скорым счастьем.
Вечером накануне побега в дом Крамзиных явился жандармский полковник.
— Павел Иванович, — сказал он без предисловий. — У меня для вас плохие новости. Свиблов подал официальную жалобу прокурору. Завтра из Саратова прибудет следователь. Вам лучше исчезнуть сегодня же.
Горелов побледнел.
— Сегодня? — переспросил он. — Но мы собирались завтра…
— Завтра будет поздно, — отрезал полковник. — Утром приедет следователь, и я уже не смогу вас прикрывать. Решайтесь.
Он вышел, не прощаясь.
Лиза, слышавшая весь разговор, стояла ни жива ни мертва.
— Сегодня, — прошептала она. — Значит, сегодня.
Горелов подошёл к ней, взял за руки.
— Лизонька, — сказал он. — Ты ещё можешь остаться. Я поеду один. А когда всё уладится…
— Нет, — перебила она. — Я с тобой. Сейчас. Навсегда.
Она повернулась к матери:
— Маменька, простите. Мы уезжаем. Сейчас.
Марья Ивановна зарыдала, но спорить не посмела. Григорий Петрович, кряхтя, полез в тайник за остатками денег.
Через час всё было готово.
Прощание было недолгим и мучительным.
Марья Ивановна обнимала дочь, целовала её мокрое от слёз лицо, крестила и причитала:
— Лизонька, кровиночка моя… Пиши, ради Бога, пиши… Как устроитесь — сразу пиши…
— Напишу, маменька, — обещала Лиза, сама еле сдерживая рыдания.
Григорий Петрович, суровый и молчаливый, пожал руку Горелову и сказал только одно:
— Береги её.
— Берегите себя, — ответил Горелов. — Я вернусь за вами, как только всё уладится.
— Бог даст, свидимся, — вздохнул старик и перекрестил обоих.
Выехали в полночь. Сани, нанятые у знакомого мужика, недоверчиво косившегося на ночных седоков, быстро скользили по укатанной дороге. Петровск остался позади — тёмный, спящий, равнодушный.
Лиза сидела, прижавшись к Горелову, и смотрела назад, туда, где в морозной мгле таяли огоньки родного города. Она думала о матери, об отце, о доме, о гераньках на подоконниках — обо всём, что оставляла, может быть, навсегда. Слёзы замерзали на щеках, но она не чувствовала холода.
— Не плачь, — тихо сказал Горелов. — Всё будет хорошо. Я обещаю.
— Я знаю, — ответила она. — Я не плачу. Это просто… просто слёзы.
Он прижал её к себе крепче, и они долго ехали молча, слушая только свист ветра да скрип полозьев.
К утру добрались до уездного города, где можно было пересесть на поезд. Дальше — Саратов, потом, может быть, Москва, а там — новая жизнь, в которой не будет ни Свиблова, ни доносов, ни прошлого.
Или будет? Кто знает.
В Саратове они пробыли три дня.
Горелов разыскал своего приятеля, который обещал помочь с документами. Тот, человек пожилой, опытный, выслушал историю, покачал головой и сказал:
— Дело дрянь, Павел Иванович. Свиблов — человек с связями. Он вас везде найдёт. Надо уезжать за границу.
— За границу? — переспросил Горелов. — Но у нас нет денег на заграницу.
— Деньги я достану, — пообещал приятель. — В долг, конечно. А вы отдадите, когда устроитесь. Только не мешкайте. Времени мало.
Горелов вернулся в гостиницу, где ждала Лиза, и рассказал ей о разговоре.
— За границу, — повторила она задумчиво. — Это далеко.
— Очень далеко, — согласился он. — Ты согласна?
— С тобой — хоть на край света.
Он улыбнулся и поцеловал её.
Решили ехать в Одессу, а оттуда морем — в Константинополь, потом в Европу. Там, в чужой стране, Свиблов их не достанет.
На четвёртый день, купив билеты на поезд до Одессы, они отправились на вокзал.
И тут случилось то, чего они боялись больше всего.
На перроне, прямо перед вагоном, стоял Свиблов.
Он был не один. Рядом с ним маячили двое — один в штатском, другой в форме железнодорожного жандарма.
— Павел Иванович, — сладко улыбаясь, сказал Свиблов. — Какая неожиданная встреча! Вы куда-то собрались? А мы как раз к вам.
Горелов заслонил собой Лизу.
— Что вам нужно? — спросил он, стараясь говорить спокойно.
— Правосудия, — ответил Свиблов. — Только правосудия. Господин жандарм, прошу вас.
Жандарм шагнул вперёд.
— Павел Иванович Горелов? — спросил он официальным тоном. — Вы задержаны по подозрению в… — Он заглянул в бумажку. — В доведении до самоубийства гражданки Натальи Дмитриевны Свибловой. Пройдёмте.
Лиза вскрикнула и бросилась к Горелову, но жандарм отстранил её.
— Не трогайте её! — крикнул Горелов. — Она ни при чём!
— Это мы разберёмся, — равнодушно ответил жандарм. — А вы пройдёмте. Не заставляйте применять силу.
Горелов обернулся к Лизе. Глаза его были полны отчаяния.
— Лизонька… Прости меня… Я не хотел…
— Я поеду с тобой! — закричала она. — Я всё равно поеду!
— Не надо, — тихо сказал он. — Жди. Я вернусь. Обещаю.
Его увели. Лиза осталась одна на перроне, среди чужих людей, равнодушно снующих мимо.
Поезд на Одессу ушёл без них.
Она не помнила, как добралась до гостиницы, как вошла в номер, как упала на кровать.
Всё было кончено. Его арестовали. Его увезли. Что с ним будет? Суд? Тюрьма? Ссылка? Она не знала. И самое страшное — она ничем не могла помочь.
Несколько дней она провела в каком-то оцепенении. Не ела, не пила, не выходила из номера. Хозяйка гостиницы, жалостливая женщина, приносила ей еду, уговаривала поесть, но Лиза только мотала головой и отворачивалась к стене.
На пятый день пришло письмо.
Оно было от Горелова, из тюрьмы. Короткое, скомканное, написанное карандашом на клочке бумаги:
«Лизонька, родная моя. Не отчаивайся. Меня пока не судят, только допрашивают. Держусь. Свиблов врёт, но доказательств у него мало. Есть надежда, что выпустят под залог. Я написал приятелю, он поможет. Ты держись, моя девочка. Верь мне. Я люблю тебя. Твой П.»
Лиза перечитала письмо раз десять, прижимая к груди, целуя каждую букву. Он жив. Он не сломлен. Он борется. Значит, и она должна бороться.
Она встала, умылась, причесалась. Съела немного хлеба, выпила чаю. Потом села писать ответ.
«Павел, любимый. Я здесь. Я жду. Я верю. Я сделаю всё, чтобы тебе помочь. Напиши, что нужно. Я достану денег, найду адвоката, пойду к губернатору, к прокурору, к самому царю, если надо. Только держись. Я люблю тебя. Твоя Лиза».
Она отправила письмо и начала действовать.
Она нашла того самого приятеля Горелова, который обещал помочь. Вместе они наняли адвоката — не самого лучшего, но порядочного человека, который согласился взяться за дело. Она написала отцу в Петровск, прося денег и советов. Григорий Петрович ответил незамедлительно: выслал всё, что смог собрать, и благословил на всё.
— Борись, дочка, — писал он. — Мы с матерью за вас молимся.
И Лиза боролась.
Прошёл месяц. Потом другой.
Дело Горелова тянулось медленно, как воз по осенней грязи. Допросы, очные ставки, переписка с Петербургом. Свиблов привозил всё новых свидетелей, всё новые письма, но доказательства его были шаткими, свидетели — тёмными, а письма можно было истолковать по-разному.
Адвокат, человек опытный и въедливый, находил в каждом обвинении слабые места. Он доказывал, что Наташа умерла от болезни, а не от «доведения», что Горелов не бросал её, а, напротив, до конца был рядом. Он требовал новых экспертиз, новых допросов, и судьи, уставшие от бесконечной волокиты, всё чаще поглядывали в сторону Горелова с сочувствием.
В начале марта, когда снега уже начали таять и по улицам потекли первые ручьи, пришло известие: дело прекращено за недостатком улик. Горелова освобождают из-под стражи.
Лиза, получив эту новость, сначала не поверила. Она перечитала бумагу раз, другой, третий — и вдруг разрыдалась. Впервые за эти два месяца она плакала — не от горя, от счастья.
Он свободен. Он вернётся. Всё будет хорошо.
Через три дня она встречала его у ворот тюрьмы.
Он вышел — бледный, исхудавший, с глубокими тенями под глазами, в измятом, несвежем платье. Но глаза его горели тем же огнём, что и прежде. Увидев Лизу, он рванулся к ней, обнял, прижал к себе.
— Лизонька… — шептал он. — Лизонька моя…
— Я здесь, — отвечала она. — Я с тобой. Всегда.
Они стояли обнявшись, и весеннее солнце светило им прямо в глаза, и птицы пели где-то в вышине, и жизнь начиналась заново.
Свиблов проиграл.
Они победили.
Но это была ещё не вся победа. Впереди была самая главная битва — битва за счастье.
И они были готовы к ней.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :