Режиссер Иосиф Райхельгауз перебирает музейные ценности, которые ему довелось подержать в руках, — и с некоторыми было так жаль расстаться, что до сих пор хочется что-то вернуть. Но как — они же музейные ценности. Не замечаешь, как и жизнь твоя превращается в музейную ценность, а посетителей в том музее, смотришь, не так уж и много, но все-таки есть, и просто с годами ты ценишь их все больше и больше. Они ведь тоже — экспонаты своих музеев.
«Музей» — крайне противоречивая тема. Ненавижу банальное, отжившее, потерявшее форму. Мне интересно в театре, в жизни, в литературе, в путешествиях, даже в еде, попробовать еще и это, узнать, чего никогда не знал, проверить незнакомое, непривычное, непредсказанное…
И в то же время очень люблю старые вещи, места, отмеченные замечательными людьми. Кто сидел на этом стуле? Кто ходил по этим улицам, тропинкам? Даже кладбище — музей. Понимаю, там ничего божественного, червячки и прах. Но фамилии на камне: Василий Гроссман, Корней Чуковский, Борис Леонидович Пастернак… Брожу по Переделкино и знаю: вот его дом стоит, теперь музей. Рядом дача Андрея Вознесенского, где я не раз бывал. К Булату Шалвовичу Окуджаве, Евгению Александровичу Евтушенко заходил, когда они там жили. Сочетание «дом-музей», живое или историческое, имеющее перспективу в будущем и корни в прошлом, пока не складывается.
Мне было немногим более 20 лет, когда написал пьесу по повести Симонова. Начал с Константином Михайловичем работать и вроде даже дружить. Я приходил в квартиру, где все было приспособлено для работы. И он в одну из встреч сказал: здесь мои книги, рукописи, фильмы… Когда умру, наверное, устроят музей. Казалось так странно, даже смешно, но через несколько лет там открыли музей Симонова и повесили мемориальную доску. Так на глазах живой человек превратился в историю. Я понимал, что рядом классик, тот самый, который «ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины» или «жди меня, и я вернусь». Живой Константин Михайлович, с которым я разговариваю, пишу, спорю: здесь неправильно, а это правильно — ну, вроде все такое бытовое, буквальное. И все стало музеем.
У меня осталось огромное количество рукописей: письма, правки в наших пьесах, рабочие фотографии. Передал их Одесскому литературному музею. Они открыли целый зал Симонова: сосланный Хрущевым, он долго жил и работал в Одессе. Так реальная жизнь, переходящая в память, кому-то оказывается нужной.
Со временем это почти перестало удивлять. В телевизионном фильме «Эшелон» снимал Марию Миронову. Мы общались, дружили, ходили в гости. Как только открылась «Школа современной пьесы», Мария Владимировна стала нашей артисткой. Иногда репетировали у нее дома, в одном из арбатских переулков, где сейчас доска: «Здесь жили…». На стенах — фотографии, картины, афиши. «Это я с Андрюшей» — сын, Андрей Миронов, «здесь с моим замечательным Сашей» — муж, Александр Менакер… «А это Сталин подарил, на приеме в Кремле». Вот молодой Утесов, Райкин — естественно, Аркадий. Водит по квартире, как по складу елочных игрушек: «Осторожно, это Андрюшина чашечка, а это Андрюшина книжечка. Здесь же будет музей». Как, какой музей? Она, уверенно: «Конечно, здесь будет музей нашей семьи».
Потом с Марией Владимировной едем на гастроли в Израиль, там она заставляет меня в Шаббат, когда никто не работает, достучаться в сувенирную лавку. Купили фарфоровые скульптурки: у меня еврейчик танцующий, у нее скрипач. Привезли их в Москву.
Мария Владимировна играла наши спектакли. Однажды пришла в жутком состоянии, почти плачет: ужас, ужас, помощница убирала и разбила еврейчика. Я успокаивал: завтра своего принесу! Принес. А когда Миронова умерла, спросил у кого-то из родных: пожалуйста, верните мою скульптуру. — Вы что? У вашего еврейчика инвентарный номер, он экспонат! Квартира теперь музей.
Все повторяется. Юрочка Богатырев, Юра, с которым мы жили в общаге на Манежной. Юра, который мог в два ночи — я не спал, сидел, сочинял очередную пьесу или готовился к репетиции, неважно, что я делал, — Юра приходил и говорил: «Слушай, у меня вдохновение, можешь попозировать?» Я замирал, Юра писал прекрасный портрет.
Юра умер, и через небольшое время в филиале Бахрушинского музея открылась его выставка, и там несколько моих изображений. Мама, с которой Юра много лет дружил, пошла туда, общалась с Юриной мамой и со многими его поклонниками. Когда выставка закрылась, я попросил портреты вернуть. Мне ответили: вы что, они в музее! Я настаиваю: какой музей, Юра мне подарил. — Мы их готовимся издавать. И издали, вышли альбомы, а мне ничего не вернули. Слава Богу, один в рамочке висит у меня. Мы с Юрой эту рамочку содрали с дверей какого-то парадного, там была биография депутата — это еще при советской власти было. Депутата выбросили, а рамочку и стекло… Картинка не входила, она до сих пор с загнутыми краями. Так мои портреты стали экспонатами Бахрушинского музея.
Много раз писал и рассказывал, как встречали у Булата Окуджавы старый Новый год. С его женой Олей Арцимович и сыном Булей. Готовились, какие-то короны надевали, приносили разные сувениры, колокольчики. А однажды приехал летом, когда готовилось выступление Булата Шалвовича у нас в театре. Я позвонил: заеду за вами. — Давай, пообедаем и поедем. Возьму гитару, переоденусь. «Сочту за честь», — цитирую самого Окуджаву. Приехал часов в одиннадцать утра: Жаворонки близко, Переделкино по дороге. И увидел Окуджаву в таком, как бы сказать, странном виде: в полусемейных то ли трусах, то ли шортах. Он пилил березу. Говорю: «Булат Шалвович, давайте я». — «Нет-нет, можешь здесь подержать, помочь». Береза была сухой. Он ее спилил так, что ствол стал основанием столика, и дальше прибил какую-то столешницу — довольно неуклюже, надо сказать. Писал Окуджава и пел намного лучше, чем сколачивал столик. Это зрелище меня ошеломило. Великий поэт в трусах пилит березу, прибивает столешницу. Когда он держит в руках гитару, тысячный зал рыдает, а вот взял пилу, молоток и гвозди… И, конечно, порази-тельно, что там, где сидели за столом, комната, где я ночевал, где мы обедали, дом, где они жили, стал музеем. И мои колокольчики, деревянные штучки, безделушки, подарочки превратились в экспонаты. И Оля Арцимович, жена Булата Шалвовича, — директор музея, водит экскурсии.
Не могу не вспомнить Михаила Михайловича Жванецкого. При том, что я был с ним в близких — нескромно звучит, но действительно в дружеских — отношениях, тем не менее хорошо понимал, с кем разговариваю, что какие-то репризы и шутки надо записывать, как записывал эпиграммы Гафта или остроты Зиновия Гердта. И, конечно, самое интересное было с Жванецким встречаться в Одессе. Однажды случилось замечательное. Увиделись в литературном музее. Собрался уходить. Михаил Михайлович спрашивает: ты куда, домой? — Да, и пройдусь немного. — Пойдем вместе, по бульварам. Вышли на Приморский, дальше на бульвар Жванецкого — уже при его жизни так назвали. Хорошо помню наш диалог: Михаил Михайлович, дорогой, вот вы идете по бульвару своего имени, мимо памятника вам, вы же живой еще, как к этому относитесь? И он ответил грандиозно, я этого нигде не читал, думаю, рассказываю впервые. Он сказал: знаешь, мне очень стыдно и неудобно. Люди родились на этой улице, на этом бульваре, и вдруг им говорят: надо идти в милицию менять прописку, потому что у вас теперь другой адрес — бульвар Жванецкого. Жванецкий рядом с памятником себе! Поразительно: Михаил Михайлович, с которым мы обедали в ресторане «Дача», встречались в Москве и собирали в моем театре деньги на памятник Бабелю. Не раз приходил на вечера, того же Петра Ефимовича Тодоровского, Егора Тимуровича Гайдара… При этом я понимал, что рядом классик, рядом музей. Как это сочетать, как соотнести, как понять и принять?
Ах, сколько еще случаев из жизни! Нас с Мариной Хазовой — она еще была студенткой — прекрасный режиссер Матвей Ошеровский привел в гости к Утесову. И так случилось, что через несколько месяцев Утесова не стало. Как он разговаривал, как напевал свои шлягеры, как на просьбу Марины: «Леонид Осипович, можно я вас поцелую?» — воскликнул: «Девочка моя!» И прослезился так, что заставил заплакать и Ошеровского, и меня, и Марину. Садовое кольцо, угол Каретного Ряда, доска с барельефом, рядом такие же — дом с историей, где жили и живут знаменитости. Там Леонид Осипович жарил яичницу, принимал душ, переодевался, готовился дирижировать своим легендарным оркестром, и мы пили у него чай, слушали его…
Учитель по ГИТИСу Андрей Алексеевич Попов. Сколько раз в его квартире ели, выпивали, сколько придумывали там. Спектакли, темы занятий, когда стали педагогами его актерской мастерской. А папа нашего Попова, ученик Станиславского, Алексей Дмитриевич, которому Сталин построил Театр Советской армии в форме звезды. И теперь вот справа и слева от парадной, куда мы входили десятки раз, висят доски: «В этом доме жил Алексей Дмитриевич Попов», а с другой стороны — «В этом доме жил Андрей Алексеевич Попов». Квартира Поповых, поразившая меня… Впервые видел, что есть отдельная комната для бильярда, другая для библиотеки. И еще комната, где Андрей Алексеевич готовил настойки: на зелени, на укропе, на ягодах, еще на чем-то. И по стенам шкафчики, а в них бутылочки и бутыли старинные… В квартире восемь комнат — как это может быть? А на подъезде доски, доски, доски.
Мы с Толей Васильевым, ныне всемирно признанным режиссером, учились в студии Алексея Николаевича Арбузова — опять же на его доме доска: великий русский драматург. От ЦДЛ, где шли занятия два раза в неделю, провожали Наталью Анатольевну Крымову. И когда поздним вечером доходили до ее подъезда, на углу Васильевской и Брестской, она иногда говорила: зайдемте на чай! Только тихо, потому что Толя и Димочка спят. Димочка младше меня на несколько лет, но казалось, что это ребенок. Потом мы с Димой Крымовым стали общаться и дружить, но главное, там неподалеку спал Анатолий Эфрос, божественный, великий. Мы в этой квартире много раз бывали, а теперь что? Теперь доска. Не так давно, несколько лет назад, открыли: в этом доме жил Анатолий Васильевич Эфрос.
Давид Боровский. Один из немногих, кого без скидок и натяжек можно назвать гением. Крупнейший сценограф XX века. Встреча и работа с ним — один из главных подарков судьбы, которыми она меня одаривает всю жизнь. Выпускал с Давидом Львовичем спектакли и телефильмы в «Современнике», на ЦТ, в «Школе современной пьесы», в театрах Хабаровска, Элисты, Липецка и еще много где… Работы Боровского — в крупнейших галереях и музеях мира. Помню, с его сыном Сашей, тоже замечательным художником, мы открывали большую выставку в Праге… А несколько лет тому во время гастролей в Киеве, в театре Леси Украинки, я вышел в фойе и вздрогнул от неожиданности. Напротив стоял Давид Львович Боровский. В полный рост. Понадобилось несколько секунд, чтобы осознать: это памятник.
Недавно заезжал в аптеку. Большая Бронная, 3. Остановился у дома № 2 и обомлел: весь фасад завешан мемориальными досками. И почти каждое имя знакомо. Борис Иванович Равенских, много раз провожал его сюда. Андрей Александрович Гончаров именно здесь излагал замысел своего выдающегося спектакля «Человек из Ламанчи». А на девятом этаже мы с киногруппой снимали для «Культуры» Святослава Рихтера…
Недалеко, у Никитских ворот, если идти к Гоголевскому бульвару, справа есть такой из белого кирпича дом, где я бывал. Там жили Олег Николаевич Ефремов, Алла Борисовна Покровская и, конечно, их сын, мой товарищ Миша Ефремов. А рядом — Евгений Александрович Евстигнеев, посчастливилось и к нему зайти. И еще в этом же доме… А теперь доски, доски, доски.
В ГИТИСе, на третьем этаже режиссерского факультета, стена. Ряды портретов великих, тех, кого мы не застали: Станиславского, Немировича, основателя ГИТИСа, Таирова, Марии Осиповны Кнебель. Впрочем, ее мы застали и даже учились у Кнебель. Дальше Алексей Дмитриевич Попов, Алексей Дикий, великие режиссеры, великие педагоги. И пока учились, кто-то еще умирал: Завадский умер, Николай Петров, Анатолий Васильевич Эфрос. То есть они поднялись в этот музейный, исторический ряд.
Мы окончили ГИТИС, стали педагогами. И оказались на этой стене, среди профессоров и доцентов живых, действующих, где Марк Захаров, Петр Фоменко, Олег Кудряшов. Потом Алексей Бородин, Cергей Женовач, Дмитрий Крымов, Иосиф Райхельгауз. Кто умирал, поднимался выше и становился историей. Много раз, проходя мимо этой стены (чуть не добавил: плача), ловил себя на мысли, что хорошо бы пока не подниматься выше, хотя это так престижно… А нас уже подпирали молодые, наши ученики стали преподавать. Вот она, ситуация «музей-жизнь» — зримая, буквальная.
Несколько лет тому в Одессе, в хорошие мирные времена я на велосипеде подкатил к морю. Раннее утро, почти никого. Под грибком женщина, такая полная, загоревшая — типичная одесситка, — что-то читала. Поставил велосипед, разделся, поплавал, вернулся. Дама пристально вглядывается то в книгу, то в меня. И неожиданно с ужасом спрашивает: это вы? Не понял, о чем она, но ответил: я! Следующий вопрос был еще неожиданней: а разве вы живы? — Как видите! — Да нет, подождите, это точно вы? Дальше она назвала мое имя и фамилию прочитала в открытой книге. Я сообразил, что она цитирует изданный «ЭКСМО» путеводитель по Одессе, где черным по белому написано: «Двигаясь по улице Пантелеймоновской, дойдем до № 99, где в семье еврейских колхозников родился Иосиф Райхельгауз — будущий…». А поскольку большинство персонажей этой книжки давно ушли в мир иной, моя почитательница решила, что и я там же. То есть одной ногой в жизни, а другой — в моги… простите, музее!
Заканчиваю «Музей» цитатой из Маяковского, откуда взята строка для заголовка. Поскольку не знаю, где будут мои рукописи, фотографии, эскизы, книги — нигде, скорее всего: дети куда-то сбросят, потом внуки выбросят. Но при всей любви к антикварному, бывшему, сохранившему следы времени, выбирая между музеем и жизнью, все-таки выбираю ЖИЗНЬ!
Мне бы
памятник при жизни
полагается по чину.
Заложил бы
динамиту:
— ну-ка,
дрызнь!
Ненавижу
всяческую
мертвечину!
Обожаю
всяческую жизнь!
Опубликовано в журнале "Русский пионер" №131. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".