Быть или не быть художником, вот в чем вопрос. И каждый решает его сначала для себя, а потом и для всех остальных. А если решить предстоит тому, кто сторонится не только всех остальных, но и самого себя? В общем, прочитав колонку Аллы Урбан, вы, может быть, поймете, как ей было непросто. Не только стать художником. А и рассказать обо всем этом вам.
Мне кажется, на протяжении веков суть художника не меняется: это всегда попытка вести с миром разговор. Возможно, отличие современного искусства от искусства предшествующих лет в том, что художник в большей мере надеется на диалог со зрителем, потому что зритель стал соучастником процесса. Инсталляция, перформанс иногда просто не могут существовать без появления в этом пространстве зрителя.
Быть художником трудно, но не быть для меня еще труднее. Шаг за шагом это случилось и существует в моей жизни. Пройдя определенный путь, осознаю, что остаюсь школьником, первоклассником: то, что я делаю, несопоставимо ни с каплей, ни с пылинкой — несоизмеримо с творением Божьим. Понимаю, что всего лишь леплю свои маленькие куличики в песочнице, и мне кажется, Он радуется моим успехам, и я продолжаю, стараюсь изо всех сил. Все же быть художником больше счастье, чем несчастье.
Изначально хотела стать модельером, потом мне стало интересней заниматься разрисовыванием, расцвечиванием полотен ткани, больше всего любила работать над монокомпозицией, но, несмотря на утилитарность задачи, это была не просто манипуляция с формами или с цветовым пятном. Я ощущала это как событие, как живую среду, в которой сама живу. Планы по завершении института были большие, но так случилось, что приняла решение не разрываться на части, а заняться чем-то одним, но серьезно… У меня все всегда, наверное, даже избыточно серьезно. Я занялась семьей. И пока не вырастила детей, а это тоже оказалось очень интересно, останавливала себя во всяких устремлениях «налево». Порой чувствовалось недовольство собой (впрочем, сейчас еще сильнее чувствую): что-то пыталось прорваться, вырваться из меня, но не находило лазейки. Дети к тому моменту перестали во мне нуждаться в полной мере, я была бесполезна.
Во время наших с семьей поездок на велосипедах по Подмосковью делала снимки голубятен на мыльницу «Лейка». Эти постройки буквально разрушали наши маршруты: если они попадались на пути, я просто зависала возле них, и дальнейшее наше движение надолго прекращалось. Иногда встречались совершенно удивительные экземпляры, и мы возвращались к одной и той же голубятне несколько раз, потому что мне хотелось видеть, как она выглядит летом, поздней осенью, ранней весной, на закате солнца, в рассветные часы. За два года накопилось изрядное количество снимков. Эти фотографии точно не предназначались для выставки. Просто было желание оставить это в памяти, потому что было понятно, что эти голубятни в скором времени исчезнут. В итоге так и произошло.
Мне всегда было интересно работать с формой, с цветом, с фактурой, но что было делать с этим интересом? Случайно мои фотографии увидел художник Андрей Басанец, впечатлился почему-то. Он познакомил меня с Сергеем Горшковым, который и предложил моим голубятням со мной вместе поучаствовать в выставке «Взлетные церемонии». Признаюсь, для меня было огромным стрессом где-то выступить, что-то показать или сказать. Причин у этого было несколько, но, наверное, главная — это история с двумя операциями, в результате которых долгое время я просто сторонилась людей. Великодушное предложение к участию в выставке явилось мне таким, словно передо мной скала до небес, а я ну совсем не альпинист. Да, был какой-то смутный объект желания, но было непонятно, чего я хочу, и, самое главное, непонятно, на каком основании я этого хочу. Что у меня есть для того, чтобы хотеть?
А тут появился реальный шанс участвовать в процессе, возможно, последний — мне исполнилось уже довольно много лет. Я сурово взяла свой страх в ежовые рукавицы и стала готовиться. Помимо фотографий сделала инсталляцию и три объекта: один из них сейчас в коллекции Русского музея, а два — в коллекции Андрея Молчанова. Тогда мне хотелось сделать эти работы на свой страх и риск. Потому что никто меня об этом не просил и в них не нуждался, от меня ждали только фотографии. Но когда я показала объекты куратору, он сказал, что их надо выставлять. В итоге для моих работ выделили целый зал из двух имеющихся.
Перекрестие, которое обычно ставят над голубятнями, куда после полета возвращаются птицы, не раз появится в последующих моих работах в разных проявлениях, но на той выставке эта тема возникла впервые. Голубятня — тоже перекресток, место встречи птицы и человека. Эти постройки имеют, на мой взгляд, авангардную архитектуру, выглядят парадоксально, неожиданно, безумно красиво. Голубятники — не профессиональные архитекторы, уставшие, после работы, идут и строят эти домики из подручных материалов, не задаваясь вопросом, что же подумают люди об их творении. Ведь это же просто голубятня, не дом, не сарай и даже не забор, — она не обязана быть приличной. Поэтому они свободно оперируют объемами и материалами: берут куски пластика, ржавого железа, разнообразные сетки, какие-то куски штакетников, покрытые за свою долгую жизнь пятьюстами пятьюдесятью растрескавшимися слоями краски, потом дождь, ветер и снег вносят туда свою лепту. Так появляются эти авангардистские домики для птиц, домики для встреч с небом.
На одном из объектов, даже не помню когда, наверное, во сне, но точно я, а может, и не я написала белым фломастером на «крыльях»: «Человек, соединяясь с птицей, взлетающей в небо, видит себя и весь мир сверху». Он приходит в голубятню, чтобы быть вместе с птицами, и он счастлив в этот момент — летает с ними. «Человек приходит в голубятню, чтобы обрести свой рай, птица возвращается в голубятню, чтобы его потерять». Эта фраза стала завершением моих размышлений над тем, почему люди приходят в голубятни. Но почему птица возвращается, для меня так и осталось загадкой.
Возможно, причина боли человека в том, что он чувствует себя оторванным от мира. То есть у человека есть какой-то разрыв в соединении с другими людьми, разрыв со всем окружающим. Эта тема присутствует в инсталляции «Разговор в форме спирали», которая состоит из двух спиралей: вертикальной и горизонтальной. Вертикальная спираль имеет два «лица»: освещенное, на котором напечатан трактат Николая Кузанского «О Богосыновстве», и темное, на котором помещен древнеегипетский текст эпохи Среднего царства «Разговор Разочарованного со своей душой (БА)». Эти тексты выражают полярные состояния человека. На неосвещенной стороне все раздроблено, разорвано на части — свет там и сам рвется на куски. Прорываясь с освещенной стороны сквозь толщу объекта, лучи света разделяются на пучки, проходя сквозь пустоты, как бы лечат, сшивая и соединяя «лица» спирали. На заднем плане инсталляции расположены стекла, на которые «пролита дождем» земля, собранная с моих святых дорог и растворенная в святой воде. Дороги все святые, потому что каждая из них ведет одного человека к другому. И все эти дороги связаны между собой и образуют цельное полотно.
С моими работами мне долгое время невозможно было расстаться: тогда ни они, ни я не были готовы к этому, даже когда мы жили на съемной квартире и очень нужны были деньги. И еще более невозможным считала отдать их поодиночке. В общем, я работы не продавала, потому что мне самой они были очень нужны. Но вот в прошлом году чудесным образом появился невероятный Андрей Молчанов. Он полюбил мои работы, очаровал их, и многие ушли в его коллекцию, в музей, потому что это действительно достойное место и там им хорошо. В этом году открылся «ЗИЛАРТ», и в проекте «Шаг с пьедестала: скульптура в реальном пространстве» куратор Александр Боровский выделил моим работам почти целый этаж, но именно почти. Признаюсь, поначалу мне казалось, что места не хватит, потому что середина отдана другим художникам. И действительно, не хватило: мне хотелось развернуть свою тотальную инсталляцию полнее, включить большее количество работ. Но куратор, мой любимый Александр Боровский, судьбоносная встреча с которым — тема отдельного рассказа, оказался, конечно же, прав. Он своим умом, чутьем, опытом абсолютно точно, твердой рукой определил и место, и состав. Кто бы сомневался, что быть в одном пространстве с такими величайшими мастерами современного искусства — это огромная честь. Мне, несомненно, повезло. Но хочется больше — и вширь, и вглубь, и ввысь. Наверное, это болезнь каждого художника — желать большего для своих работ.
У меня, наверное, нет предпочтений среди материалов: работаю с медью, сталью, папиросной бумагой, нитями, фанерой, гофрокартоном, тканью, деревом, сланцем, бетоном, стеклом, метизами и, конечно же, с фото и видео. Наверное, материал появляется в соответствии с моим состоянием. Не могу оставить в покое работу, пока она не «ожила». Стараюсь от нее отвернуться, но снова возвращаюсь, если цепляет даже незначительная шероховатость. Практически уже завершенная инсталляция «Точка» не могла никак быть признана мной, и тогда пришлось все разобрать и у семи тысяч уголков сделать новые торцевые резы под определенными углами и определенным диском, чтобы работа «горела» при попадании луча света. Это нужно было для завершенности образа, чтобы не словом, а всем своим видом, чтобы сама говорила. Так и с другими работами бывало.
У инсталляции «Перекресток» — второе название «Вышивка крестом» — была еще более сложная история становления: она меняла пропорции, менялись многочисленные крепления из-за недостаточной работы на образ. Кстати говоря, тема вышивки крестом проходит и в работе «Птицы». Ведь что такое вышивка крестом? Это процесс, когда вышивальщица накладывает стежки, соединяет противоположности, прикрепляет к полотну и при этом осознанно или неосознанно вшивает свои мысли, свои желания в свадебный наряд, в полотенца для украшения красного угла, в кисет — оберег для дорогого человека. Вот и каждый наш шаг — это вшивание своих мыслей, и каждый день мы вышиваем свою жизнь. Эта тема в различных вариациях, с разным масштабом разворачивается в нескольких инсталляциях.
У меня часто спрашивают: «Как вы это придумываете?» Почти ничего не придумываю, это вырастает из меня, из моих дорог. В моих фильмах, которые представлены на выставке в музее «ЗИЛАРТ», по дорогам плывут в несколько слоев фото и видео. Снимки одной местности порой соединены со снимками, сделанными на расстоянии тысяч километров, и отстают друг от друга на десятилетие. А в фильме они рядом и один из другого вытекает, они сливаются вместе, потом расходятся и бегут дальше и вновь соединяются уже с другими мгновениями — так все единовременно живет в человеке, наполняя его и порождая явления значительно большего масштаба, чем он сам.
Неизвестно, что первично: идея или процесс. Я с каждой своей работой долго вместе, мы думаем вместе. Ухожу, потом возвращаюсь, и она снова мне что-то сообщает, не словами — всем своим существом. То, о чем я и не думала раньше. Есть такие работы, которые, кажется, остались в прошлом, то есть это уже закрытое воспоминание и к нему у меня не прирастает ничего. Но когда я начинаю говорить о них, снова переживаю время, когда они росли.
Есть особенность моей памяти: произошедшие когда-то события в ней трансформируются, приобретают развитие и неожиданные повороты. Меня иногда на этом ловят участники реальных событий. А еще не запоминаю, в какой книге нашла ту или иную информацию или в каком фильме увидела. Может быть, благодаря этому создается благодатное ощущение, что все прорастает из меня и сопряжено с моей жизнью. То есть все случившееся со мной, все прочтенное или увиденное — это такая земля, почва. Все мои впечатления спрессовываются, и зачастую я не могу их разъединить, выделить в отдельные составляющие. Но бывает и иначе: бывает, что есть отправная точка. К примеру, просто медная трубочка. А если посмотреть сквозь нее вверх? Что я однажды и сделала, наверное, в поисках ответных глаз — и увидела кружочек неба. Один кружочек из небесного свода! Но сколько таких кружочков может создать трубочка — огромный небесный народ. Невозможно смотреть целому народу, целому небу в глаза, но одному представителю можно. Значит, эта трубочка мне нужна, мы нашли друг друга, она, оказывается, может быть соединением, может явиться тоннелем, копьем… И тогда что-то начинается и продолжается — идет процесс. А далее это что-то расширяется, растет, и я понимаю, что метра-двух-трех мне уже недостаточно: я не живу в этом объекте, и он не живет еще. Ему нужно расти и расти. Но иногда совсем небольшая работа — уже масштабная личность, ни отнять, ни прибавить. Наверняка идеи выросли не из ничего, не из пустоты. Наверняка все это из того, что я действительно что-то видела, что-то слышала, с кем-то говорила. Может быть, это миллион раз уже кем-то было сделано, придумано, но для меня это впервые, для меня как будто изнутри выросло. В такие моменты есть ощущение цельности, освещения, момент, когда ясно вижу. Обычно у меня появляется не так много работ — две-три-четыре в год, но они очень наполнены, они сильные и красивые, с ними мне интересно. Возможно, сказанное выше и есть ответ на вопрос, откуда они, мои любимые пришельцы… Из разных мест и времен.
В этом году появилась новая работа — «Шкура неубитой Большой Медведицы», глядя на которую волнуюсь от значительности присутствия ее в мастерской. Трудно пока высказать, сформулировать, о чем работа. Переводить визуальный язык — это за пределами возможного, но приблизительно, рядом — она о чем-то не случившемся в реальности, но испытанном во снах, в мыслях, но ведь испытанном. О том, о чем ты думаешь как о невозможном, будто бы вдруг случилось, хотя это и невозможное. Такое соединение медведя — жителя Земли — и созвездия — Большой Медведицы. Но не только это…
Я себя ловлю периодически на том, что очень хочу, чтобы люди тоже вели диалог с моими работами, останавливались, не пробегали мимо, чувствовали, думали, чтобы мои работы могли отдать им все, что имеют, а иначе зачем это?
Бывает, в состоянии бессилия, находясь в тупике, думаю, что можно было бы внести больше ясности, конкретики, определенности, узнаваемости. Или, наоборот, запутанности, поиграть в некоторое сумасшествие, выработать какую-то художественную тактику и стратегию: это стол, это стул, это совок — и написать остроумный текст в сопровождение, переворачивающий сложившиеся представления. Это гораздо быстрее, эффектней, востребованнее галереями, и это непременно понравится многим. Но, оказывается, это не мой удел, это чужой язык. И, начиная новую работу, тут же перестаю об этом думать — просто сливаюсь с процессом и плыву, как ежик в тумане, упавший в реку.
Опубликовано в журнале "Русский пионер" №131. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".