Сидела я как-то в медпункте, заполняла карточки. За окном октябрь стоял тихий, золотой. Листья берёзовые кружились, падали на крыльцо, шуршали под ногами. Пахло дымком из труб и яблоками антоновскими - у меня на подоконнике стояла плетёная корзинка, Зинаида Петровна с огорода принесла. Тишина такая была, знаете, уютная, когда даже часы на стене тикают убаюкивая.
И вдруг - дверь распахнулась так, что рама задрожала. На пороге стоит Катя Морозова, вся белая, губы дрожат, а глаза - на мокром месте. Держится за косяк, будто упадёт сейчас.
- Семёновна, - шепчет она, - помогите. Я больше не могу...
Подбежала я к ней, подхватила под руку, усадила на стул. Руки у неё ледяные, дрожат так, что даже стакан с водой не может удержать. Села я рядом, обняла за плечи - они острые под кофточкой выцветшей, косточки прощупываются. Двадцать восемь лет девочке, а выглядит на все сорок.
- Дыши, Катюша, дыши. Вот так, глубоко. Ну что случилось, родная?
Она молчала долго, комкала в пальцах краешек моего халата, смотрела в одну точку. Потом вдруг заговорила - тихо, надломленно:
- Он опять пил всю ночь. Деньги последние забрал, что я на еду детям откладывала. Кричал, что я никчёмная, что надоела ему... А потом ушёл. И знаете что страшнее всего, Семёновна? Я сижу и жду, когда он вернётся. Жду и боюсь. Но без него - будто воздуха не хватает. Не могу я без него дышать...
Слышала я эти слова не раз за свою жизнь. «Не могу без него дышать». А что за ними прячется? Страх, зависимость, привычка терпеть. Только называем мы это любовью.
Катя с Игорем Морозовым поженились рано, ей едва восемнадцать исполнилось. Красивая была девочка - коса русая до пояса, глаза васильковые, смех звонкий. Игорь тоже ничего - высокий, плечистый, работал в совхозе трактористом. Свадьбу сыграли шумную, всё село гуляло. А я смотрела на них и думала: что-то не то. Слишком уж цепко он её держал, слишком ревниво глядел, когда она с кем-то разговаривала.
Через год родилась у них дочка Машенька, ещё через два - сынок Алёшка. А Игорь начал пить. Сначала по праздникам, потом по выходным, а там и каждый день находился повод. Катя молчала, терпела. Приходила ко мне за валерьянкой, за корвалолом. Синяки под глазами прятала тональным кремом, рукава подлиннее натягивала.
- Катюш, - говорю я ей, - уходи от него. Забирай детей и уходи. К матери, к сестре, куда угодно.
- Не могу, Семёновна, - качает головой. - Он же не всегда такой. Бывает, придёт трезвый, принесёт конфет детям, на руках носит. Извиняется, плачет даже. Говорит, что больше не будет. И я верю. Потому что люблю его. Без него жить не смогу.
Эх... Сколько же сил тратят люди на то, чтобы удержать того, кто их разрушает. А ведь жизнь-то одна...
В тот октябрьский день я долго сидела с Катей, поила её чаем с мятой, гладила по спине. Потом она успокоилась, вытерла глаза и ушла. А я осталась наедине со своими мыслями и тревогой, что грызла душу, как мышь корку хлеба.
Прошло несколько месяцев. Зима выдалась суровая, морозная. Снег лежал сугробами, ветер выл в трубах, словно волк голодный. И вот в один из таких февральских вечеров, когда темнота уже совсем сгустилась, стучат ко мне в дверь. Открываю - Машенька стоит, Катина дочка, вся в снегу, губы синие от холода.
- Семёновна, идёмте скорее! Мама... мама плохая очень!
Схватила я свою потёртую сумку, набросила платок и побежала следом за девочкой. Бежим мы по снегу, спотыкаемся, а у меня сердце колотится так, что в висках стучит.
Вбегаю в их дом - и душа в пятки уходит. Катя лежит на полу у печки, свернулась калачиком, дышит еле-еле. Рядом опрокинутый стул, осколки разбитой чашки. А Игоря нет.
- Алёшка, - кричу я мальчишке, который дрожит в углу, прижав к себе сестрёнку, - беги к Петровичу, пусть «скорую» вызовет срочно! Давай, сынок, быстрее!
Опускаюсь я на колени возле Кати, щупаю пульс - слабый, нитевидный. Лицо бледное, как полотно, губы синеватые. Батюшки, что ж творится-то! Дыхание неровное, прерывистое.
- Катюша, Катенька, слышишь меня? Держись, родная, держись!
Открыла она глаза - мутные такие, далёкие. Смотрит на меня и шепчет:
- Семёновна... я виновата. Он не хотел. Я сама... довела его...
Эх... Лежит человек, умирает почти, а всё оправдывает того, кто её до такого довёл.
«Скорую» ждали долго - дороги замело, не проехать. Я всё это время рядом сидела, держала Катю за руку, молилась про себя. Дети в углу сидели тихие, испуганные - Машенька братишку обнимает, гладит по голове, а сама слёзы глотает.
Когда наконец приехали врачи, увезли Катю в районную больницу. Диагноз поставили страшный - внутреннее кровотечение, разрыв селезёнки. Оказалось, Игорь её ударил так, что она об угол печки упала. А потом ушёл, оставив умирать.
Три недели Катя в реанимации провела, между жизнью и смертью металась. А дети у меня жили. Машенька, семилетняя девочка, по утрам братика в садик собирала, кашу варила, постельку убирала. Смотрю я на неё и думаю: вот она какая, детская любовь и ответственность. А где же была любовь взрослая, родительская?
Игоря милиция нашла через неделю - в соседнем посёлке, у собутыльников отсиживался. Посадили его, как и полагается. Но какой толк-то? Семья разрушена, душа искалечена, дети остались без отца.
Когда Катю выписали, она ко мне пришла. Исхудала страшно, лицо жёлтое, глаза провалились. Села напротив меня на стул, руки на коленях сложила и молчит долго. А потом говорит:
- Семёновна, вы знаете, что самое страшное? Когда я в больнице лежала, всё думала: вернётся, протрезвеет, я его прощу, мы начнём всё заново…
И только когда Машенька приехала навестить меня, я поняла. Она сидела на краешке кровати, держала меня за руку и шептала: «Мамочка, только не умирай. Мы с Алёшкой без тебя не сможем». И я вдруг подумала: а ведь могла умереть. И дети остались бы одни. Из-за чего? Из-за кого? Из-за человека, который меня медленно убивал, а я это называла любовью?
Вот тогда и осознала Катя, понимаете, милые мои, что жизнь её не только её одной принадлежит. Что дети нуждаются в матери живой, здоровой, а не в женщине, которая все силы тратит на то, чтобы удержать рядом свою же погибель.
- Я больше не буду ждать его, - сказала она твёрдо. - Подам на развод. Переедем с детьми к матери, в соседнее село. Начну жизнь заново. Страшно, Семёновна, очень страшно. Но ещё страшнее думать, что могла лишить детей матери.
Обняла я её крепко, и мы обе заплакали - она от облегчения, я от радости.
Прошло с тех пор, дорогие мои, много лет. Катя с детьми переехала в Берёзовку, к матери своей. Устроилась продавцом в сельский магазин. Живут скромно, но достойно. Машенька выросла, в педагогический поступила, теперь в районном центре учительницей работает. Алёшка в техникуме учится, на автомеханика. Хорошие выросли ребятишки, трудолюбивые, добрые.
А Катя... Видела я её прошлым летом. Приезжала она на могилку отца своего, зашла ко мне на огонёк. Сидели мы с ней на крылечке, чай пили из моих любимых граненых стаканов. Солнце садилось за лесом, золотило верхушки берёз. Пахло свежескошенной травой и жасмином, что у меня под окнами цветёт. Тишина такая стояла, знаете, деревенская, успокаивающая - только птицы в саду перекликались да где-то далеко коса звенела.
- Семёновна, - говорит мне Катя, - а ведь я тогда думала, что не смогу жить без него. Что задохнусь от одиночества, умру от тоски. А оказалось, что как раз с ним-то я и задыхалась. А когда ушла - впервые за много лет вдохнула полной грудью. Поняла, что воздух может быть чистым, что дышать можно свободно, не боясь.
Смотрю я на неё и вижу: лицо спокойное, глаза ясные, улыбка настоящая, не натянутая. В волосах седина пробивается, морщинки у глаз, но красивая она, по-настоящему красивая - той красотой, что изнутри идёт, от душевного покоя.
- Знаете, - продолжает она, - теперь, когда прихожу домой, там меня тепло встречает. Мама чай поставит, спросит, как день прошёл. Раньше дети со мной делились - кто как в школе учился, кто с кем подружился. Теперь уже они выросли, сами делами своими занимаются, но всё равно приезжают, звонят. У нас огород большой, я летом в нём всё время копаюсь - помидоры сажаю, огурцы, цветы. Раньше ведь некогда было - всё вокруг него крутилась, выслеживала, выпил или нет, где он, с кем. А теперь живу. Просто живу - и радуюсь каждому дню.
Сел рядом с ней воробей на перильца, чирикает что-то своё, пёрышки чистит. Катя крошку хлеба бросила ему, смотрит и улыбается. И я вижу: человек исцелился. Не только тело - душа исцелилась.
- А иногда, - говорит она тихо, - вспоминаю свои слова: «не могу без него дышать». И понимаю теперь, что это была не любовь. Это была болезнь. Зависимость страшная, что разум застилала. Любовь ведь другая, правда, Семёновна? Любовь - это когда тебе с человеком легко дышится, когда он воздух даёт, а не отнимает его.
- Правда, Катюша, - киваю я. - Истинная правда.
Мы ещё долго сидели с ней в тот вечер, пока совсем не стемнело. Говорили о разном - о детях её, о жизни деревенской, о том о сём.
Вот и думаю я теперь, дорогие мои: сколько же вокруг таких Кать, которые путают зависимость с любовью, привычку с преданностью, страх одиночества с настоящим чувством. Сколько жизней ломается из-за этой путаницы. А ведь понять-то несложно: если рядом с человеком тебе тяжело дышится, если ты теряешь себя, забываешь, кто ты есть, - это не любовь. Любовь даёт крылья, а не обрубает их.
А вы как считаете, дорогие, что важнее - держаться за привычное, пусть и разрушительное, или найти смелость начать всё заново?
Если по душе мои истории - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.