Когда незнакомый номер высветился на экране, я почти машинально хотела сбросить. Но взяла трубку.
— Алло?
В ответ — пауза, шорох, а потом знакомый до боли голос:
— Дочка… это мама.
У меня за секунду сжалось всё внутри. Десять лет тишины — и вдруг она. И не просто «как дела», а с просьбой:
— Помоги мне избавиться от твоего отца. Я одна не справлюсь…
И вот тут во мне поднялось всё, что я годами старалась затолкать подальше.
* * * * *
Я живу в другом городе, снимаю маленькую, но уютную однушку. Работаю администратором в студии красоты, есть подруги, с которыми можно и поплакать, и посмеяться.
И у меня нет родителей — по крайней мере, так я сама себе много лет повторяю.
Они физически живы, но в моём мире — как будто нет.
Мой отец — человек, которого я с детства про себя называла «чужой».
Сколько себя помню, он был с бутылкой: то веселый и «добренький», когда ещё только начинал; то злой и опасный, когда уже «перешёл ту грань».
Мама — тихая, работящая. Квартира её, доставшаяся от бабушки. Вроде бы все карты были в её руках: жильё своё, работа есть, пьющего мужа никто в дом силком не тащил.
Но почему‑то она предпочла жить с этим человеком и терпеть.
Я не знаю, каким он был до моего рождения.
Иногда мама, когда ещё была чуть помягче ко мне, говорила:
— Поначалу он был совсем другим. Не пил так. Мы по молодости, по глупости…
Но за всё моё детство я не помню периода, когда он был просто нормальным.
В моей памяти:
- он приходит поздно;
- пахнет перегаром;
- деньги уже где‑то «разошлись» по друзьям и ларькам.
Дома начинаются: крики; хлопанье дверьми; стук кулаком по столу.
Маме достаётся первым делом:
— Где ужин? Где деньги? Ты меня не уважаешь! — и так далее.
Потом очередь доходит до меня.
За что? Да ни за что, за компанию...
За то, что не так посмотрела, не вовремя вышла из комнаты, плохо учусь, хорошо учусь — не важно.
Я перестала пытаться понять логику очень рано.
Он несколько раз уходил «навсегда».
Самый яркий раз — когда мне было лет двенадцать.
Он ушёл не просто со скандалом, а вынеся всё, что мог унести:
- телевизор;
- микроволновку;
- какие‑то украшения мамы;
- мой маленький серебряный крестик, который мне подарила крёстная.
Я тогда стояла в дверях и дрожала. Мама сидела на кухне и плакала.
Но плакала она не о том, что нам теперь нечем платить за коммуналку и нечем питаться. Она сквозь слёзы причитала:
— Как же я теперь без него?
Я тогда не обомлев спросила:
— Мам, он же нас бьёт. Он всё утащил. Ты ещё скучать будешь?
Она зашипела:
— Замолчи! Ты ничего не понимаешь! Жизнь сложная штука, одна я не вытяну.
Отец тогда пропал почти на полтора года.
Все это время я приходила домой тихо, заходила, прислушивалась — а вдруг?
И с каждым месяцем всё больше надеялась, что он где‑то напился и не проснулся.
Но однажды вечером я зашла в подъезд и почувствовала знакомый запах.
Открыла дверь — он сидит на кухне.
Побитый, с синяком под глазом, без пары зубов, в какой‑то куртке неизвестно чьей, но ведёт себя так, будто это он нам одолжение делает.
Мама уже хлопочет вокруг:
— Ты вернулся, слава богу! Я уж думала, что с тобой что‑то случилось!
Я стояла в коридоре, руки дрожали.
— Мам, — прошептала я, — зачем ты его пустила? Он же опять начнёт...
Она отмахнулась:
— Не твоё дело. Это всё взрослые дела. Ты ещё маленькая, чтобы судить.
Маленькая… В той ночи он ударил меня так, что у меня разбилась переносица.
Я потом ещё долго вскакивала ночами. В школу я так и не пошла в ближайшие две недели.
Мама сказала:
— Сидишь дома, пока сойдёт. Не дай бог кто увидит — начнут вопросы задавать.
Где‑то достала справку:
— Вот, — шипела она, когда я пыталась возмутиться, — здесь написано, что у тебя температура. Поняла?
Если рот откроешь — отца посадят. И что мы без него делать будем?
Я смотрела на своё перевязанное лицо в зеркало и думала:
«Почему «мы» что‑то без него делать будем? Он-то нам что делает, кроме синяков?»
Я пару раз пыталась заговорить со школьным психологом.
Но как это сделать?
Сказать: «Меня дома бьют» — страшно. Мама же говорила: «Молчи». Да и вокруг все считали нас «нормальной семьёй»:
- мама работает;
- квартира чистая;
- я не бегаю по подворотням.
Никаких «служб» к нам ни разу не пришло. Видимо, пока ребёнок не приходит с переломами, это никого не волнует.\
* * * * *
Из дома я ушла в семнадцать.
Не скажу, что это был акт великого храброго побега. Скорее, я просто дошла до границы, за которой уже не могла.
Очередной скандал.
Отец наорал на маму за то, что «суп не тот»; она молча стёрла слёзы.
Потом он переключился на меня:
— Ты чё смотришь? Тебе что, весело?
И удар. Ещё один. Сковородка полетела в раковину.
Я пряталась в комнате и в какой‑то момент ясно поняла: «Либо я останусь здесь и окончательно сломаюсь, либо ухожу, даже если дальше — пустота».
Собрала в пакет несколько вещей, документы, немного денег, которые копила тайком.
Мама видела, что я собираюсь.
— Куда это ты? — спросила.
— Ухожу, — сказала я. — Не могу больше так.
Она вместо «останься» или «я пойду с тобой» произнесла:
— Иди. Видимо, так надо. Только не вздумай кому‑то рассказывать, как мы живём. Поняла?
Я вышла из квартиры, спустилась по лестнице, у подъезда присела на лавочку и разревелась.
Но назад не вернулась.
Дальше была жизнь «с нуля».
Спасибо подругам: одна приютила на диване на пару недель; другая помогла устроиться на подработку в кафе; третья подсказала, где снять комнату недорого.
Я: мыла посуду; разносила листовки; училась; потом нашла работу в студии.
Не скажу, что было легко, но по сравнению с тем, что было дома, — рай.
Никаких криков по ночам, никаких пинков, никакого страха за закрытой дверью.
О родителях я старалась не думать. Про них я знала оттуда же, от подруг:
— Твой опять напился у магазина, валялся.
— Мать твоя всё работает и его жалеет.
— Про тебя ни разу не спрашивала, странно.
Я слушала и делала вид, что мне всё равно.
Где‑то глубоко внутри болело. Но я решила: в мою новую жизнь они не входят.
Так прошло десять лет.
Я повзрослела, окрепла.
Научилась сама зарабатывать, сама принимать решения, сама выбирать, с кем мне быть рядом.
* * * * *
На звонок с незнакомого номера я ответила просто по инерции.
— Алло.
— Это Катя? — послышался голос.
Я узнала его мгновенно.
— Да, — коротко ответила.
— Это мама…
Пауза. Я ждала чего угодно:
- «как ты?»
- «давно не слышались»
- «я скучаю».
Но мама была верна себе:
— Мне нужна твоя помощь.
— Какая? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Я больше не могу с твоим отцом жить, — выдохнула она. — Он совсем спился. Издевается, орёт, деньги забирает. Я… я устала. Хочу его выгнать.
И тут же добавила:
— Но сама не могу. Он же прописан у меня. Ещё и инвалидность оформил.
Она заговорила быстрее, словно боялась, что я положу трубку:
— Ты приедь, поживи со мной какое‑то время. Поможешь всё организовать: юристы, бумаги. С ним страшно одной. А если ты будешь, он не посмеет, уйдёт. Пожалуйста.
Я слушала и ловила себя на мысли, что мне хочется рассмеяться. Громко. До слёз.
— Мама, — медленно сказала я, — давай уточним. Ты десять лет знала, как со мной связаться. Через подруг, через соцсети, через кого угодно. Но ни разу не позвонила, не спросила, жива ли я. А сейчас вспомнила, потому что тебе вдруг страшно жить с этим человеком стало?
Она сразу ушла в оборону:
— Ты всё не так понимаешь! Я же… я думала, ты обиделась. Выросла, сама дорогу выбрала. А теперь…
Голос сорвался:
— А теперь мне правда плохо, Кать. Я не справляюсь. Он издевается.
У меня в голове пронёсся целый калейдоскоп: я, с синяком под глазом; мама, шипящая: «Молчи, отца посадят»; он, хватающий меня за волосы; и она — целующая ему руки, когда он возвращался после очередного «ухода».
— А мне, когда было плохо, ты справлялась, да? — вырвалось у меня.
Она замолчала.
Потом тихо сказала:
— Он же твой отец. Как я могла… Я… я боялась.
Вот это «я боялась» меня, наверное, добило.
— За кого? — сказала я. — Не за меня точно. Тебе было важно, чтобы мужик был рядом, пусть даже такой.
— Не говори так! — всплеснула она. — Я же работала, кормила тебя, одевала…
— Да, — вздохнула я. — Ты купила мне куртку и учебники. А ещё ты покрывала человека, который сломал мне нос. И вместо того, чтобы повести меня в травмпункт и в полицию, ты рисовала справку про «простуду».
Наверное, в этот момент что‑то внутри у неё щёлкнуло, потому что она вдруг заговорила по‑другому:
— Я была трусливой, — призналась она. — Да, боялась. Оставаться одной, жить без мужа. Ты права, я выбирала его. Я думала, что так проще. Но сейчас я не могу больше…
И опять:
— Кать, помоги. Только ты можешь.
Я закрыла глаза.
На секунду внутри мелькнуло: «может, и правда помочь? Она ведь всё‑таки мать. Ей тяжело».
Но тут же поднялась другая волна: где были все эти «ей тяжело», когда я ребёнком молилась, чтобы он не вернулся? Где были мои права на безопасность, когда она говорила: «терпи, это твой отец»?
— Мама, у тебя сейчас есть то, чего у меня тогда не было. Ты взрослый человек, у тебя есть квартира, работа, какие‑никакие связи. Ты можешь обратиться к юристу, в какие‑то службы, в полицию, в конце концов. Ты можешь открыть дверь и сказать ему: «Иди отсюда». Я в семнадцать лет ушла в никуда, без денег, без поддержки. И выжила. Ты хочешь, чтобы я сейчас пришла и сделала за тебя то, чего ты за двадцать с лишним лет не сделала?
Она заплакала:
— Я не справлюсь сама…
— А я справилась, — тихо ответила я. — Со своей болью, своими страхами. Теперь твоя очередь.
Она попыталась в последний раз надавить там, где раньше всегда получалось:
— Ты что, хочешь, чтобы твою мать убили? Чтобы я здесь под ним и умерла?
Раньше от таких фраз у меня сердце останавливалось. Теперь я сказала жёстко, но честно:
— Я хочу, чтобы ты наконец поняла, что я — не твой спасательный круг. Я уже однажды вытащила себя из ада, который вы с ним устроили. Второй раз туда я не вернусь. Если хочешь — иди к психологу, к юристу, в полицию. Но не ко мне. Я не обязана этим заниматься.
В трубке повисла тишина.
Потом она прошипела:
— Неблагодарная. Я тебя растила…
— Ты растила меня для чего? — перебила я. — Чтобы потом, когда тебе станет страшно, у тебя была палочка-выручалочка? Не вышло.
И положила трубку.
Я заблокировала номер.
Да, это радикально. Да, я потом ещё неделю просыпалась по ночам с чувством вины: «Может, я перегнула?». Но каждый раз возвращалась к одной мысли: «Если я сейчас соглашусь, точно об этом пожалею».
Сейчас я живу, как жила.
О родителях новости по привычке узнаю от знакомых:
— Твой всё так же. То уходит, то приходит. Мать твоя, вроде, пару раз пыталась его выставить. Даже к юристу ходила. Но он снова вернулся.
Я слушаю и понимаю: если бы я тогда поехала, скорее всего, всё закончилось бы тем же.
Потому что, пока человек внутри не готов менять свою жизнь, никакой «спасатель» не поможет.
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...