Хруст разрываемой плотной бумаги прозвучал в тишине мастерской как выстрел. Анна замерла в дверях, не успев даже снять пальто. В её святилище — светлой студии, которую она по кирпичику восстанавливала после смерти деда — теперь стоял густой, удушливый запах старой пыли и нафталина. На полу, среди обрывков её архитектурных чертежей, валялись тяжелые мешки с тряпьем, облезлые узлы и какие-то коробки, перемотанные синим скотчем.
Тамара Ивановна, свекровь, стояла у окна, по-хозяйски сбрасывая с подоконника горшки с орхидеями. Те падали на пол, рассыпая землю по белоснежному ковролину, который Анна чистила всего неделю назад.
— О, явилась, — свекровь даже не обернулась. Она вытирала подоконник какой-то серой ветошью, которая при ближайшем рассмотрении оказалась старой футболкой Анны. — Чего стоишь, глазами хлопаешь? Я тут распорядилась: хватит тебе в бирюльки играть. Рисуешь свои домики, а пользы — ноль. Я решила, что в этой комнате племянник мой поживёт, Игорёк. Ему в институт поступать, не в общежитии же ему тесниться, когда у родни такие хоромы простаивают.
Анна медленно прошла внутрь, стараясь не наступить на обрывки своих работ, над которыми сидела последние три месяца.
— Тамара Ивановна, это моя мастерская. И это квартира, которую мне завещал дед. Вы не имеете права трогать мои вещи, а тем более заселять сюда кого-либо.
Свекровь наконец повернулась. Её лицо, обычно маскирующееся под маской «заботливой мамочки», теперь выражало неприкрытую, холодную спесь.
— «Твоя»? — она едко усмехнулась, оглядывая комнату. — Ты слишком много воздуха стала занимать в этом доме, Анечка. Тебе не кажется? Слишком много о себе возомнила со своими проектами. В этой семье твоё слово — последнее в очереди, и то, если спросят. Ты здесь — величина переменная, временная опция для моего сына. Сегодня ты есть, завтра — другая будет, более покладистая. Так что рот закрой и помогай мешки перетаскивать. Максим уже одобрил, сказал, что тебе всё равно полезно будет отвлечься от своих бумажек.
Анна перевела взгляд на мужа. Максим стоял в дверях, прислонившись к косяку. Он смотрел в пол, старательно изучая узор на обоях.
— Макс, ты серьезно? — голос Анны был тихим, почти шепотом. — Ты отдал ей ключи от моей студии? Ты позволил ей уничтожить проект, за который мне уже внесли аванс?
Максим шмыгнул носом и нехотя поднял глаза.
— Ань, ну чего ты сразу в штыки… Мама права, Игорьку правда негде. Ну, порисуешь на кухне, делов-то. Зачем тебе целая комната под бумажки? Мы же семья, надо помогать. Мама говорит, ты слишком эгоистичная стала, только о себе думаешь. Давай просто не будем ссориться, а?
Тамара Ивановна победно поджала губы и бросила на пол очередную коробку.
— Вот именно. Эгоистка. Я сына в строгости растила, он знает цену родне. А ты… — она брезгливо пнула ногой рулон ватмана. — Твои родители тебя не тому учили. Ничего, я тебя быстро обтешу. Будешь у меня как шелковая. Иди, чай поставь, мы с Максимом проголодались, пока тут порядок наводили.
Анна не ответила. Она молча прошла на кухню. Её движения были медленными, почти механическими. Она достала свою любимую чашку — тонкий фарфор, подарок деда — и насыпала в заварочный чайник листовой чай с бергамотом. Аромат цитруса на секунду перебил запах пыли, принесенный свекровью.
Она села за кухонный стол и начала медленно пить чай, глядя в окно. Внутри неё не было ни гнева, ни слез. Была только ледяная, кристально чистая ясность. Она видела, как в коридоре Тамара Ивановна уже распоряжается, куда поставить старый шкаф, который она планировала привезти завтра. Она слышала, как Максим покорно поддакивает матери.
Анна поставила пустую чашку на стол. Звук фарфора о дерево прозвучал как точка в их семилетнем браке. Она достала из ящика стола смартфон и сделала один короткий звонок.
— Алло, Сергей? — обратилась она к своему юристу, который вел дела её семьи. — Да, я готова. Подписываем документы о разделе прямо сейчас. И да… вызови, пожалуйста, службу охраны по моему адресу. У меня в квартире посторонние люди портят имущество.
Она вернулась в мастерскую. Тамара Ивановна как раз пыталась запихнуть в мусорный пакет коллекцию архитектурных журналов Анны.
— Оставили! — Анна не повысила голоса, но свекровь невольно вздрогнула и выронила пакет.
— Ты чего раскомандовалась? — свекровь снова пошла в атаку, пытаясь вернуть лидерство. — Я тебе сказала: ты здесь на птичьих правах! Мой сын тебя подобрал, а ты…
— Ваш сын пришел в эту квартиру с одним чемоданом старых свитеров, Тамара Ивановна, — Анна сделала шаг вперед, и свекровь невольно отступила назад, споткнувшись о свой же баул. — Эта квартира — моя личная собственность, полученная по наследству. Она никогда не была и не будет «общей». Максим живет здесь только потому, что я ему это позволяла. До сегодняшнего дня.
Максим подскочил к ней, его лицо выражало крайнюю степень недоумения.
— Ань, ты чего несешь? Мы же муж и жена! Всё пополам! Мама сказала…
— Мама сказала тебе то, что ты хотел слышать, Максим. Но мой дед был человеком старой закалки и очень не любил «тихушников». Он так оформил документы, что твоё здесь — только та самая зубная щетка в ванной. И, возможно, диван, на котором ты пролежал последние два года, пока я оплачивала счета.
В дверь позвонили. На пороге стояли двое крепких мужчин в форме охранного агентства.
— Добрый день, Анна Викторовна. Возникли проблемы?
— Да, — Анна указала на свекровь и её баулы. — Эти люди находятся в моей частной собственности без моего разрешения. Пожалуйста, помогите им вынести их вещи. И этого гражданина, — она кивнула на Максима, — тоже проводите. Его вещи я выставлю в коридор позже.
Тамара Ивановна вцепилась в свой чемодан, её лицо из багрового стало землистым. Она смотрела на мужчин в форме, потом на Анну, и в её глазах больше не было спесь. Был только животный страх потерять ту комфортную кормушку, которую она считала своей.
— Ты… ты не посмеешь! — прохрипела она. — Максим, скажи ей! Это же твоя жена!
Максим стоял, привалившись к стене, и выглядел как побитый пес. Он понял, что его игра в «маминого сына» за счет «удобной жены» закончилась крахом.
— Ань… может, обсудим? Мама погорячилась… Она просто хотела как лучше…
— Она хотела уничтожить мой мир, Максим. И ты ей в этом помог. У вас есть пять минут.
Выселение было быстрым и тихим. Под конвоем охраны Тамара Ивановна, подволакивая свои клетчатые сумки, вышла на лестничную клетку. Следом за ней, ссутулившись, вышел Максим. Он пытался что-то сказать напоследок, но Анна просто закрыла дверь.
Щелчок нового электронного замка, код от которого она сменила через приложение прямо при них, поставил окончательную точку.
Анна вернулась в мастерскую. Она опустилась на колени и начала бережно собирать обрывки своих чертежей. Сердце ныло, но руки работали четко. Она знала, что сможет восстановить проект. Теперь ей никто не будет мешать.
Она открыла окно настежь, выдувая запах нафталина и старого тряпья. В комнату ворвался свежий вечерний воздух, пахнущий озоном и близким дождем.
Телефон завибрировал. Сообщение от свекрови: «Ты еще приползешь к нам на коленях, когда поймешь, что никому не нужна со своими бумажками!». Анна усмехнулась. Она удалила сообщение и заблокировала номер.
Она подошла к рабочему столу, на котором теперь снова стояли её инструменты. На одном из уцелевших листов она написала название нового проекта: «Дом, в котором нет лишних».
Через час приехал мастер. Он заменил всю фурнитуру на двери. Анна заплатила ему, закрыла дверь и впервые за долгие годы почувствовала, что она — действительно дома. Она была одна. И она была абсолютно свободна.
В её мастерской больше не пахло пылью. Там снова пахло творчеством, бергамотом и надеждой.
А как вы считаете: стоит ли позволять родственникам мужа распоряжаться в своей добрачной квартире ради «мира в семье», или такие границы должны быть железными с первого дня?