Роман "Хочу его... забыть?" Автор Дарья Десса вот это же хорошо.
Часть 10. Глава 157
С утра ещё было тихо, но потом, едва я провел «летучку», как началось оживление. Пер-вый пациент пришёл сам и с какой-то обидой на лице, будто мне следует извиниться за то, что оторвал его от важных дел. Когда его привели в смотровую № 2, передо мной сидел мужчина лет пятидесяти двух, подтянутый, в половинчатых очках для чтения, с аккуратной сединой на висках. Когда я вошел и представился, он сразу же заявил:
– Доктор, у меня весеннее обострение. Желудок.
Я слушал и кивал, собирая анамнез. По версии пациента, всё выглядело до ужаса логично. Последние две недели – жжение за грудиной, тяжесть после еды, неприятный привкус во рту. Иногда подташнивало, но боли были терпимые, не резкие. Он сам себе поставил диагноз: гастрит. И сам же выбрал способ лечения: перешёл на «щадящее», исключил из рациона кофе, начал пить антациды и какие-то таблетки «от желудка», которые посоветовали знакомые. В первые дни ста-ло легче. Этот факт в его голове стал железобетонным доказательством собственной правоты.
– Понимаете, Борис Денисович, я человек занятой, – говорил он уверенно, поправляя очки. – Если бы что-то серьёзное, разве помогли бы обычные таблетки? Нет, конечно. Просто весна, авитаминоз.
Потом симптомы вернулись. Добавилась слабость, стало тяжелее подниматься по лестнице на четвёртый этаж, пару раз появилось чувство нехватки воздуха, будто грудную клетку стянуло обручем. Но больной списал это на нервы и недоедание из-за диеты.
– Желудок, – повторил он, когда я попросил его раздеться до пояса. – У меня всегда так весной.
Осмотр не давал ярких находок. Живот мягкий, при пальпации болезненности почти нет, эпигастрий отзывается слабым дискомфортом, но не более. Всё действительно выглядело, как ба-нальный гастрит в стадии затухания. Мой внутренний сканер должен был успокоиться. Но он даже не собирался.
Насторожило другое – цвет его кожи. Не просто бледность офисного работника, который редко видит солнце, а восковая, с сероватым оттенком. И пульс. Учащённый, слабого наполнения, несоразмерный его спокойному состоянию и озвученным жалобам. Я попросил мужчину поси-деть на кушетке и снова прижал пальцы к запястью.
– Сауле, – позвал я, не оборачиваясь. – Сделаем-ка экспресс-анализ крови. Общий.
Мусина, моя медсестра, понимает с полуслова. Она уже стояла рядом с лотком, пока я объ-яснял пациенту, что это простая формальность, и нам нужно исключить воспаление. Пациент со-гласился без спора, всё ещё пребывая в уверенности, что сейчас получит свою справку и отпра-вится по делам.
Результат пришёл быстро. Я взглянул на цифры и почувствовал, как внутри всё собирается в тугой узел. Гемоглобин – семьдесят. Резко снижен. Анемия выраженная, не острая, явно хрони-ческая, но уже серьёзная. Язва? Кровотечение? Всё встало на свои места. Жжение и «гастритные» симптомы были, но основная проблема заключалась не в кислоте, а в потере крови. Антациды действительно временно снимали симптомы, приглушали боль, создавая иллюзию благополучия. И именно поэтому мужчина тянул с визитом к доктору.
Дальше всё сложилось быстро. Фиброгастродуоденоскопия, она же ФГДС, поскольку не-подготовленный человек этот термин выговорить не может, подтвердила: язва желудка с призна-ками хронического, сочащегося кровотечения. Я смотрел на монитор. Там, на слизистой, обнару-жилась та самая картина – подрытый кратер с тромбированным сосудом на дне, вокруг – следы старой крови. «Немая» язва, которая не убивала болью, а просто по капле выпускала из больного жизнь.
– Ольга Николаевна, готовьте пациента, – сказал я подошедшей Комаровой, когда мы вер-нулись в смотровую. – Госпитализация в гастроэнтерологию. Лечение язвы, коррекция анемии.
Пациент смотрел на меня круглыми глазами. Его уверенность в собственном диагнозе лопнула, как мыльный пузырь.
– Как госпитализация? Доктор, может, я дома полечусь? Диету буду соблюдать…
– Вы и так её соблюдали, – перебил я мягко. – И что? Слушайте, вам повезло, что пришли сегодня. Не завтра, не через неделю. Ещё немного, и приехали бы на «Скорой» уже в гораздо худшем состоянии, и разговаривали мы с вами не в кабинете, а в реанимации. Если бы вообще вы были в состоянии отвечать на наши вопросы.
Он замолчал. Кивнул. Этот случай про одну простую вещь, которую вижу каждый день: симптом может быть знакомым, привычным, «уже бывшим». А причина – совсем другой поезд, идущий по параллельным рельсам. Самолечение так часто обманывает именно этим: приглушает ощущения, дарит ложное чувство контроля, но не останавливает болезнь. Просто выключает сиг-нализацию, пока пожар пожирает дом изнутри.
Только я закончил с документами, как в коридоре началось движение. То особенное, напряжённое, которое ни с чем не спутаешь. Звук колёс каталки по полу, быстрые шаги, отрыви-стые фразы.
– Борис Денисович, «Скорая»! – крикнула Сауле, и я уже шёл навстречу.
Мужчина, около шестидесяти лет. Без сознания. Синие губы, серая, пергаментная кожа. Фельдшер на ходу, запыхавшись, кидал обрывки фраз: давление падало по дороге, дыхание не-стабильное, вызвали по звонку с работы – коллеги сказали, что ему стало плохо, он побледнел и осел прямо за столом. С собой ни документов, ни родственников.
В смотровой всё пошло без лишних слов. Перекладываем, подключаем кардиомонитор, он тут же противно запищал, рисуя тахикардию за сто сорок. Сауле уже резала рукав рубашки, чтобы поставить второй периферический доступ. Доктор Комарова накладывала жгут для забора крови на экстренные анализы.
– Давление пятьдесят на тридцать! – сказала она, глянув на прибор.
– Центральный венозный доступ готовьте. Растворы болюсно, под давлением.
Параллельно пытаемся понять хоть что-то. Времени на уточнения нет. На осмотре – живот вздут, напряжён. Пальпировать страшно, но нужно. Брюшная полость? Аневризма? Перфорация? Кровопотеря сразу под вопросом. Экстренные анализы, которые принесли через пять минут, под-твердили худшее. Гемоглобин упал до сорока. Критический уровень.
– Давление не держится, – голос Ольги Николаевны спокоен, и это мне в ней нравится больше всего. Что бы ни происходило, доктор Комарова сохраняет спокойствие. Мне кажется, это умение у нее возникло там, в прифронтовом госпитале, откуда она прибыла несколько месяцев назад.
– Сорок на двадцать.
Дальше – только быстро и по протоколу. Я набрал дежурного реаниматолога. Заказали кровь. Такие пациенты не оставляют пространства для размышлений. Есть последовательность действий – и ты просто идёшь по ней, шаг за шагом. Не дать умереть здесь, в неотложке. Довести до операционной в состоянии, которое позволит хирургу хотя бы попытаться что-то сделать. Я ввёл препараты, поднял больному ноги, чтобы хоть немного крови прилить к мозгу и сердцу. Сауле меняла системы.
Когда его, наконец, увезли в лифте в операционный блок, у нас вдруг стало тихо. Та осо-бенная, ватная тишина после тяжёлого пациента. Я посмотрел на свои руки – они были в чужой крови. Снял одноразовые перчатки и подумал, что ничего себе начало рабочего дня. Дальше-то что будет?!
Ближе к обеду поступила женщина, сорок восемь лет, интеллигентного вида, с зажатой в руке сумочкой. Жалобы размытые: слабость, «какая-то ватная голова, периодически темнеет в глазах». Боли нет, температуры тоже. Говорит тихо, будто извиняясь, что просто устала, много работает, плохо спит последний месяц. На осмотре – ничего бросающегося в глаза. Давление в пределах нормы, сто на шестьдесят, дыхание ровное, грубой неврологии нет.
– Вы знаете, доктор, я вообще не любитель больниц, – сказала она, теребя ремешок сумоч-ки. – Но сегодня на работе чуть не упала. Просто стояла и вдруг – темнота в глазах. Коллеги ис-пугались, заставили вызвать «неотложку». Я понимаю, наверное, зря отвлекаю, просто переутом-ление...
Типичный случай, который легко отпустить с рекомендациями: попить витамины, нала-дить режим, попить успокоительное. Я уже почти открыл рот, чтобы сказать именно это, но что-то не сходилось. Слишком выраженная слабость для «просто устала», чрезмерно бледная кожа, даже губы бледные. И голос. Тихий, обессиленный, будто у неё нет сил даже говорить.
– Давайте всё-таки кровь сдадим, – сказал я. – Для моего спокойствия.
– Ну, если для вашего... – она слабо улыбнулась.
Пока ждали результаты, пациентка сидела на кушетке, замерев, боясь сделать лишнее дви-жение. Я заполнял карту, краем глаза наблюдая за ней. Анализы пришли быстро. Я глянул на бланк и вздохнул. Гемоглобин – восемьдесят пять. Не критический, как у того, кого только что увезли в реанимацию, но уже опасный. Выраженный железодефицит, показатели крови говорили о том, что это состояние развивалось не одну неделю.
Я сел напротив неё и спросил прямо:
– Скажите, а по женской части у вас всё благополучно?
Она вздрогнула, отвела глаза. Дальнейший разговор был коротким. Оказалось, последние месяцы у неё были обильные кровопотери, но к этому привыкла, считала «возрастным» и «вари-антом нормы». К гинекологу не ходила, думала, само пройдёт.
– Полагаете, что зря приехали? – переспросил я. – Нет. Очень даже вовремя. Сейчас мы оформляем вам госпитализацию в гинекологию. Нужно дообследование, лечение и вливание препаратов железа, потому что таблетками такое состояние быстро не поднять.
Она заплакала. Тихо, беззвучно, утирая слёзы платком из той же сумочки. От стыда? От облегчения? Не знаю. Я по своей мужской суровости не смог бы ее успокоить, благо подошла доктор Комарова, села рядом, положила руку ей на плечо. Иногда это нужнее любого лекарства. После этого мне ничего не оставалось, как уйти, оставив их вдвоем. Пусть поговорят. Женщине понять женщину все-таки проще.
Поступление под вечер: мужчина, сорок шесть лет, плотный, румяный, в хорошем костюме. Заходит уверенно, улыбается и говорит:
– Доктор, мне бы справку для работы, просто чтобы бумажный вопрос решить, – говорит громко, с лёгкой усмешкой. – Я вообще врачей не люблю, но начальство у нас обожает справки. Сами понимаете, бюрократия.
На вид уставший, круги под глазами, но держится бодро. Я начал заполнять бланк, спросил формально:
– На что жалуетесь?
– Да нормально всё, – отмахнулся он. – Просто последние дни сердце что-то «подпрыгива-ет». То замрёт, то стучит. Ночью пару раз просыпался от этого. Но это ерунда, от кофе и нервов. На работе аврал.
Я отложил ручку. Посмотрел на него.
– Давайте-ка я вас послушаю.
Он сначала сопротивлялся:
– Да зачем? Я же пришёл вообще по другому вопросу. Справку дадите? Ну и отлично.
– Дам, – сказал я спокойно. – Но сначала послушаю.
Уговорил. Визитёр разделся до пояса, всё ещё посмеиваясь над моей «перестраховкой». Я приложил фонендоскоп к груди и сразу услышал то, чего не должен был. Экстрасистолия. Целы-ми пачками. Сердце билось неровно, с перебоями, с провалами.
– Сауле, – позвал я медсестру. – Принеси портативный ЭКГ-аппарат.
Когда я снимал показания, мужчина молчал, но улыбка сползла с его лица. На плёнке было классическое нарушение ритма – частая желудочковая экстрасистолия. Состояние, которое может в любой момент перейти в фибрилляцию.
– Ну что там? – спросил он, всё ещё пытаясь шутить. – Ничего страшного?
– Знаете что, – сказал я, сворачивая плёнку. – Со справкой для работы придётся повреме-нить. Сейчас мы оформляем вам госпитализацию в кардиологию.
Визитёр побледнел. Румянец исчез моментально.
– Как? Прямо сейчас? Не может быть...
– Может, – сказал я. – Именно сейчас, иначе может стать слишком поздно.
Я выписал направление. Спросил, есть ли родственники, предупредил, что машину при-дётся оставить, потому что за руль садиться нельзя. Пациент кивал, не слушая, глядя в одну точку. Потом поднял на меня глаза, и в них был настоящий страх.
– Спасибо, доктор. Правда ведь думал, что ерунда. Мне бы только справку…
– Бывает, – ответил я. – Ступайте, там уже ждут.
Когда дверь за ним закрылась, день можно было считать законченным. Ольга ушла ещё час назад, Сауле переодевалась в сестринской. Я вернулся в кабинет. За окном темнело. Проверил те-лефон. Ни одного пропущенного звонка или сообщения. Ни от Светланы Берёзки, ни от капитана Рубанова, чей номер мне дала доктор Печерская, когда я рассказал ей о пропаже медсестры.
Подумал, что это как-то неправильно. Набрал номер капитана. Гудок. Потом второй, тре-тий, четвертый. Бесполезно. Не берет трубку. Я сбросил. Во второй раз звонить не стал, потому что если полицейский не хочет, ну или, возможно, не может ответить, то названивать ему беспо-лезно.
Убрал телефон. Посмотрел на часы. Светлана Берёзка не выходит на связь третий день. Я уже сбился со счета, сколько раз набирал ее номер, и каждый раз слышал глинные гудки, перехо-дящие в автоответчик. Потом вдруг послышалось иное: «Абонент недоступен или…» Вчера и по-завчера после работы ездил к ней домой. Та самая панельная многоэтажка на окраине, подъезд с облупившейся краской.
Всё, что мне удалось выяснить, так это что Светлана внезапно куда-то уехала. Возможно, к своему бывшему мужу по кличке Шпон, который в последнее время проявлял слишком большое внимание к их общему сыну Артуру, пытаясь воспитать мальчишку, что называется, под себя. Но так ли это на самом деле? Я ничего не знаю. Отсутствие информации выматывает хуже, чем са-мое тяжёлое дежурство.
Завтра у Светланы смена. В десять утра она должна быть в отделении. Если не появится, придётся поднимать тревогу официально. Эллина Родионовна уже в курсе и обещала поддержать, если что. Но пока остаётся только ждать и надеяться, что завтра в десять утра дверь откроется, и Берёзка войдёт, уставшая, с кругами под глазами, но живая и невредимая.
Я вышел из кабинета, закрыл дверь. В коридоре горел дежурный свет. За стеклом поста медсёстры склонились над журналами. Обычный вечер. Типичная жизнь отделения неотложной помощи. Может быть, та самая жизнь, которая для кого-то уже разделилась на «до» и «после».