Пару раз забавы ради я публиковал в телеграм канале «философослоп». Слово образовано от современного неологизма — «нейрослоп», вязкого и бессодержательного контента, генерируемого при помощи нейросетей. Есть видео с кричащими овощами и инструментами, а есть тексты, сулящие философскую вдумчивость и прозорливые истины. Особенно путаница удается при имитации континентальной мысли, избегающей формализованного языка. Оттого решил подготовить маленький герменевтический ликбез, полезный для размежевания слопа и континентальной мысли. В нем просматривается соединение мыслей Шлейермахера, Гадамера, Хабермаса, Рикёра и Эко, так что при желании копнуть глубже Вы знаете, куда двигаться.
Не стал вводить оговорку про пользователя-оператора, который может плодотворно руководить работой нейросетей. Считаю, это известная мысль. Как минимум нейросети могут привнести лексическое разнообразие и подправить ошибки, как максимум — предложить любопытные векторы мысли. Хаотичный разброс рекомендаций и напутствий при любом раскладе уравновесит именно последующая работа человека. Так что под прицелом у меня совсем беззаботные творения, которые не ощущали прикосновения авторского ума с момента своего рождения.
Универсальной и безукоризненной инструкции для вскрытия бессмысленности, выдаваемой за философскую глубину, не существует. Нет и совершенного текста, который рассчитан на интеллектуальную работу и подан как мысль, покладисто ожидающая нового распорядителя ее истинами.
Мы имеем дело с текстом как словесной, языковой данностью. Потому есть две стороны реконструкции авторского замысла: грамматическая и психологическая или интенциональная. Понимание всегда происходит между читателем и текстом, опосредующим автора. Через фигуру создателя мы можем проявить принцип благожелательности, предположив презумпцию осмысленности текста и постаравшись прочитать его как связный и продуманный. То есть воздержаться от объяснений, которые заранее подменяют предмет. Иначе мы просто не войдем в процесс понимания.
Бесспорно, случается, что мы тратим время впустую. Опыт учит полагаться на признаки, метод, иные стереотипы для быстрого вычисления низкокачественного ИИ-контента, заполняющего культурное пространство. Такой фон сложнее, чем банальный бесталанный стиль: модели способны имитировать и подделывать признаки философичности. Плотность, пафос, терминологию, иногда даже риторические тропы — многозначительные паузы. Потому основной зазор, где обнажается пустота, проявляется в соприкосновении читателя с интенцией текста. Текст либо ведет, либо обволакивает; либо он требует усилий, либо льстит; либо ставит под риск устойчивость читательской оптики, либо выхолощено имитирует интеллектуальную авантюру и открытия.
Вместо детектора нейрослопа или ультимативного чеклиста, я предложу Вам очерк о герменевтической честности, смотрящей на три оси взаимодействия с текстом. Они учитывают, что философский текст бывает очень разным, и предусматривают свободу метафор, художественности, интеллектуального и языкового вызова.
Первая ось — это позиционирование в традиции или интертекстуальность и выводимые отсюда амбиции.
Философский текст так или иначе имеет притязания на обладание истиной, нормативной правильностью или искренностью. Он не всегда вещает в вечность, так как нередко является репликой в споре и почти неизменно — ходом в продолжительной традиции или таком же разговоре.
Такое высказывание вырастает из конкретного исторического горизонта и на языке уже начатой культуры. Поэтому текст как минимум позиционирует себя относительно унаследованных вопросов и словаря. Он может быть дерзким, поэтичным и темным. Одновременно в нем найдется место ответственности за то, что именно он утверждает и почему претендует на право это утверждать.
Слоп действует проще. Он часто строит высказывания так, чтобы они были неуязвимы, ведя ко всему и ни к чему не обязывая. Это нарочитое стремление выглядеть истиной в итоге препятствует становлению ей. Нейросетям удается овладеть лексическим правдоподобием. Недоступным остается освоение философии как дисциплины, задающей мысли обязательства.
Для речи слопа важнее впечатление. Звучание превалирует над содержанием, чем уводит в универсальные формулы. Типичная эксплуатация тайны, при которой непроясненность выдается за краеугольный камень внутренней архитектуры, служит откровениям философослопа и стоящим за ними намерениям финальным алиби.
Мы можем прибегнуть к скептицизму, форме дисциплины без налета цинизма. Критическое чтение держится на балансе доверия и дистанции. Даже если мы даем тексту шанс раскрыть связность, мы сохраняем право отступить и проверить, чем именно обеспечивается эффект глубины. Такая грань подозрительности не вредит пониманию. Ее функция – защитить от самообмана, получающегося в ситуации, когда нас убеждают интонация и узнавание правильных слов. Так критическое сомнение способствует работе с текстом и с собственным соблазном принять впечатление за состоятельную интерпретацию.
Вторая ось — это топология произведения.
Философски зрелый текст позволяет картографировать содержание. Его идеи связаны на длинной дистанции, используемые образы, метафоры и понятия имеют судьбу, так как возвращаются и работают подобно инструменту. Глубина раскрывается в том числе в виде среды, которую организовал автор.
При этом, даже признавая открытость смысла, полезно помнить, что текст задает ограничения интерпретации. Я уже незаметно отослал к Георгу Гадамеру и Полю Рикёру, здесь же уместно вспомнить об Умберто Эко. Он называет границы написанного intentio operis — интенцией текста, распознаваемой семиотической стратегией, что пронизывает структуру произведения. Интерпретация выводит результат с учетом того, что делает текст, в круговом усилии чтения. Иначе происходит дрейф, где читатель интерпретирует вместо текста собственные желания, пользуясь пустотами как разрешением на произвол.
Слоп же не дает проблематизировать топологию. Его внутреннее устройство почти идентично внешнему и сопоставимо с витриной. Объем достигается за счет плотности экспонатов в ряду: имена, термины, метафоры, резкие скачки между областями знания. Объем сам по себе не порождает продуманного пространства, так как пространство сопротивляется, в нем складывается путь. В ином случае, к примеру, фигурирующие в тексте метафоры вспыхивают и гаснут, не становясь полновесной иллюстрацией и инструментом. Ее поэтичность, полезная для текста и его смысла, растворяется в визуальном шуме.
Образность сама по себе не является признаком слопа. Его признак – это бесследность образа, отсутствие его биографии в тексте. Когда метафора существует, чтобы казаться глубиной, она оставляет и демонстративно открытое поле для интерпретации. Слопу это выгодно. Он буквально провоцирует безграничное толкование потому, что внутри него нечему сопротивляться.
Третья ось — это событие чтения.
Банальные слова подчеркивают, что постепенно все аспекты взаимодействия с написанным сходятся в одной точке. Философски состоятельный текст порождает событие, переживаемое читателем. Отсюда можно вывести тему риска, структурной черты чтения, при которой работа с философским текстом включает выдерживание непонимания как этапа дела. Через изнурение и утомление, через азарт преодолеть барьеры на линии интеллектуального взгляда происходит выход читателя к диалогу. Когда это случается, встречаются горизонты и меняются правила понимания, прежде сталкивавшегося с контринтуитивным.
Слоп избегает подобного риска. Читатель найдет подтверждение того, что и так приблизительно знал или чувствовал, — это следствие дрейфа на поверхности культуры. Для антуража поверх предсказуемого содержания появятся солидный синтаксис и орнамент из внушительных слов. Слоп технически подсветит данность, создавая тот же витринный эффект из второй оси, однако избежит процесса погружения, вводя состояние без разворачивания пути к нему.
Философия несет в себе ходы, по которым можно воссоздать темп и течение мысли. По мере чтения мы узнаем то, как мыслит автор, что нередко является главным достоянием текста. Слоп сосредотачивается на состоянии, исключая воспроизводимую логику. Разве что это взволнованная рябь мысли.
Нейросетевой контент неудовлетворительного качества дает запоминающийся ярлык, недвусмысленный и простой в использовании. Словосочетание легко клеймит что угодно. Велик соблазн принимать итоги собственных запросов в приватном общении, видя соотношение собственных слов и ответа на них, а в публичном пространстве из прихоти прибегать к понятному и разрешенному презрительному ярлыку. После его озвучивания время тратить не нужно — это признак глупости.
Подозрительность, в результате, опасно сближается с ленью, позволяя все трудное объявлять пустым и воплощая тривиальный отказ от чтения. Это ошибка симметрии. Слоп умеет внешне подделывать, редко справляясь с фундаментальными задачами: с выдерживанием длительной пульсации мысли, с выстраиванием мостов между разными областями и с воплощением творческого риска. Три оси, предложенные мной, по задумке помогают придать даже беглому знакомству фактуру из присматривания к тексту и сохранить за мыслью право быть художественной, метафоричной, даже нарочито напряженной, при этом — оставаться философией.