Когда я проснулась в то утро, в квартире стояла мертвая тишина. Такая, что звенит в ушах. Я сразу поняла — что-то не так.
— Лиза! Макар! — позвала я детей, натягивая халат.
Тишина.
Я вбежала в их комнату. Пустые кровати, аккуратно заправленные. На Лизиной подушке лежала записка, написанная знакомым почерком Андрея: «Они со мной. Не ищи. Ты плохая мать, и суд это подтвердит».
Ноги подкосились. Я рухнула на пол, комната поплыла перед глазами. Андрей увез детей. Моих детей. Лизе всего девять, Макару шесть. Куда? Когда? Как я не слышала?
Потом вспомнила — вчера вечером он принес мне чай. Я выпила и вырубилась намертво, хотя обычно сплю чутко. Подсыпал что-то. Спланировал все заранее.
Руки тряслись, когда я набирала его номер. Недоступен. Написала в мессенджер — заблокирован. Позвонила его матери — та бросила трубку, услышав мой голос. Я металась по квартире, как загнанный зверь, не понимая, что делать.
Полгода назад Андрей подал на развод. Внезапно, жестко, без объяснений. Точнее, объяснение было одно: «Я больше не люблю тебя». Я пыталась спасти семью, ходила к психологу, предлагала вместе сходить, но он уже жил отдельной жизнью. Съехал через месяц.
Детей я отпускала к нему на выходные. Он забирал их в пятницу, привозил в воскресенье вечером. Возвращались они странными — тихими, напряженными. Лиза однажды спросила: «Мам, а правда, что ты нас не любишь?» У меня внутри все оборвалось.
— Кто тебе такое сказал?
— Папа. И бабушка говорила, что ты плохая, что мы должны жить с папой.
Я поняла тогда — он настраивает детей против меня. Готовит почву. Но не думала, что дойдет до похищения. Да, именно похищения, потому что официального решения суда о месте жительства детей еще не было, развод только начинался.
Я помчалась в полицию. Дежурный выслушал меня со скучающим видом.
— Отец забрал своих детей. Это семейный конфликт, не наша компетенция. Обращайтесь в опеку, в суд.
— Но он украл их! Ночью! Я не давала согласия!
— Технически, это не похищение. Родительские права у него есть. Пишите заявление в органы опеки.
Я выбежала оттуда в истерике. Набрала адвоката — та сказала, что да, формально Андрей имел право забрать детей, раз нет судебного решения об ограничении его прав. Процесс займет недели. А дети где-то там, с ним, и я даже не знаю, где именно.
Первые три дня я не спала, не ела. Обзванивала всех знакомых Андрея, его родственников. Никто не брал трубку или говорил, что ничего не знают. Я ездила к его матери — та открыла дверь на цепочку, сказала: «Детям с отцом лучше, чем с тобой, алкоголичкой», и захлопнула дверь. Алкоголичкой! Я вообще не пью, максимум бокал вина на Новый год.
Тогда я поняла — он создает досье против меня. Раз мать называет меня алкоголичкой, значит, он распространяет про меня ложь, готовит свидетелей.
На четвертый день я села и заставила себя мыслить рационально. Паника не поможет. Нужен план.
Я наняла частного детектива. Дорого, но деньги сейчас не имели значения. Детектив, мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами, выслушал меня и кивнул:
— Таких дел полно. Родители воюют через детей. Найдем их, не волнуйтесь.
Параллельно я собирала документы для суда — характеристики с работы, от соседей, от воспитателей детского сада Макара, от классного руководителя Лизы. Все писали, что я заботливая мать, что дети ухожены, счастливы. Взяла медицинские справки — никакого алкоголизма, никаких психических отклонений. Я готовилась к войне.
На шестой день детектив позвонил. Нашел. Андрей снял квартиру в соседнем районе, на окраине города. Дети там, с ним и его матерью.
— Что делать? — спросила я, сжимая телефон побелевшими пальцами.
— Официально — ждать суда. Неофициально — можете попытаться поговорить с ним. Адрес вышлю.
Я поехала туда вечером того же дня. Старая пятиэтажка на краю города. Свет горел в окне на третьем этаже. Я знала — они там. Мои дети в нескольких метрах от меня.
Поднялась, позвонила в дверь. Долго никто не открывал. Потом послышались шаги, дверь приоткрылась — стояла его мать, злая, перекошенная.
— Чего тебе?
— Я хочу видеть детей.
— Не дождешься. Убирайся, пока полицию не вызвала.
— Это я могу полицию вызвать! Он украл моих детей!
— Его детей! Он отец, имеет право. А ты — никчемная мать. Даже о своих детях позаботиться не можешь.
Я попыталась протиснуться в квартиру, но она налегла на дверь. Мы стояли так, толкая дверь в разные стороны, когда из глубины квартиры донесся детский голос:
— Мама?
Лиза. Моя девочка.
— Лизочка! — закричала я. — Я здесь, солнышко, мама здесь!
— Мама! — раздался плач.
Бабушка развернулась, рявкнула:
— Андрей! Она тут!
И захлопнула дверь. Я стояла на лестничной клетке, слыша за дверью плач Лизы, крик Макара: «Хочу к маме!», и грубый голос Андрея: «Тихо! Марш в комнату!»
Я колотила в дверь, кричала, пока не прибежали соседи и не пригрозили вызвать полицию. Я уехала, рыдая за рулем так, что еле видела дорогу.
Но теперь я знала, где они. И знала, что дети меня не забыли, что они хотят ко мне.
На следующий день, седьмой день разлуки, был суд по определению места жительства детей. Экстренное заседание, которое мой адвокат пробила через связи.
Андрей пришел в костюме, с адвокатом. Смотрел на меня холодно, как на постороннюю. Я не узнавала человека, с которым прожила десять лет.
Его адвокат представил суду «доказательства» моей непригодности: показания соседки (которую я в глаза не видела) о том, что я регулярно появлялась дома пьяная. Показания какого-то «психолога», который якобы работал с детьми и выявил у них признаки психологического насилия с моей стороны. Все липа, все куплено.
Мой адвокат разнесла это в пух и прах. Представила настоящие характеристики, справки, свидетелей — коллег, соседей, учителей. Показала, что я работаю на стабильной работе, обеспечиваю детей, занимаюсь их развитием.
Но главное — мы представили заявление о похищении детей. О том, что Андрей забрал их без согласия, ночью, предварительно подсыпав мне снотворное. У меня остался тот чай — я отнесла его на экспертизу. Там был димедрол в большой дозе.
Судья была женщина лет шестидесяти, строгая. Она выслушала обе стороны, изучила документы. Потом посмотрела на Андрея:
— Вы действительно забрали детей ночью, не предупредив мать?
— Я забрал своих детей к себе. Это мое право.
— Усыпив предварительно их мать?
— Она сама выпила снотворное. Я здесь ни при чем.
Ложь. Наглая, в глаза.
Судья нахмурилась, сделала пометку. Потом объявила перерыв и вызвала к себе психолога для беседы с детьми.
Детей привели в здание суда. Когда я увидела их в коридоре, сердце сжалось. Лиза похудела, осунулась, глаза красные. Макар вцепился в ее руку, смотрел испуганно.
— Мама! — Лиза рванулась ко мне, но Андрей удержал ее.
— Стой. Не подходи к ней.
— Пусти! — Лиза вырывалась. — Я хочу к маме!
— Сказал, стой!
Охранник вмешался, развел нас. Макар плакал. Я стояла в нескольких метрах от своих детей и не могла к ним подойти.
Психолог беседовала с детьми отдельно, в кабинете. Полчаса, которые показались вечностью. Потом вышла, позвала судью. О чем они говорили, я не знала.
Заседание возобновили. Судья была мрачна.
— По результатам беседы с детьми установлено следующее: дети привязаны к обоим родителям, но в данный момент выражают желание находиться с матерью. Также установлено, что со стороны отца и бабушки по отцовской линии велась работа по настраиванию детей против матери, что является формой психологического насилия.
Андрей побледнел. Его адвокат что-то зашептала ему на ухо.
— Учитывая факт самовольного изъятия детей из дома, применение снотворных препаратов к матери без ее ведома, отсутствие у отца достаточных условий для проживания детей — он снимает временное жилье, работает посменно — суд определяет место жительства детей с матерью. Отцу предоставляется право видеться с детьми по выходным в присутствии матери или социального работника до урегулирования вопроса в рамках бракоразводного процесса.
Я не поверила своим ушам. Выиграла? Правда?
Андрей вскочил:
— Это несправедливо! Она плохая мать!
— Тихо в зале! Решение суда окончательное. Дети передаются матери немедленно.
Через десять минут Лиза и Макар были со мной. Мы обнимались, плакали все трое. Дети вцепились в меня и не отпускали.
— Мам, — всхлипывала Лиза, —папа говорил, что ты нас бросила, что не хочешь нас видеть. А бабушка говорила, что ты плохая.
— Я никогда вас не брошу. Никогда. Вы — моя жизнь.
Андрей стоял в стороне, бледный. Подошел его адвокат, что-то сказала. Он молча развернулся и ушел.
Восьмой день без детей завершился нашим воссоединением.
Прошло полгода. Развод оформлен, дети живут со мной. Андрей видится с ними раз в две недели, в присутствии социального работника — таково решение суда после того, как выяснилось, что он продолжал настраивать детей против меня во время встреч.
Лиза ходит к психологу — те восемь дней и месяцы манипуляций до этого не прошли бесследно. Но она снова улыбается, снова доверяет мне. Макар младше, легче пережил, хотя до сих пор боится засыпать один — приходит ко мне в кровать, проверяет, что я рядом.
Я не держу зла на Андрея. Нет, вру. Держу. Злость огромная, за то, что он сделал с детьми, со мной. Но не даю злости съесть себя. Я победила не потому, что была сильнее, а потому, что любила детей больше, чем он хотел мне отомстить за что-то свое, непонятное.
Он хотел отобрать у меня детей. Думал, что деньги, связи, ложь помогут. Не помогли. Потому что правда всегда на стороне того, кто по-настоящему любит.
И мои дети — дома.