Дом на краю посёлка давно стал притчей во языцех. Покосившийся забор, выбитые стёкла, заклеенные скотчем и картонками, вечный запах перегара, доносившийся даже на улицу. Соседи давно перестали вмешиваться — что толку? Участковый приезжал, составлял протоколы, уезжал. А жизнь в этом доме текла по своим законам, где главным был не распорядок дня, а распорядок бутылки.
Семилетняя Катя и пятилетний Ванька привыкли к этому. Привыкли к крикам, к синякам на материных руках, к тому, что папа может проспать весь день, а может и ударить ни за что. Но дети есть дети — даже в этом аду они умудрялись находить радость. Играли в прятки среди покосившейся мебели, рисовали мелом на облупленных стенах, делились последней конфетой, которую Катя стащила из материной сумки.
В тот вечер всё началось обыденно. Мать, Светка, накрасила губы дешёвой помадой и потуже затянула пояс на выцветших джинсах.
— Я к Ленке схожу, — бросила она, даже не глядя на детей. — Вы тут с батей сидите. И чтоб тихо было!
— Мам, а когда вернёшься? — пискнул Ванька, хватая её за подол кофты.
— Когда вернусь, тогда и вернусь! — огрызнулась Светка, отталкивая его руку. — Достали уже!
Дверь хлопнула. Дети переглянулись. Батя, Николай, сидел за столом, заваленным пустыми бутылками и окурками. Перед ним стояла початая бутылка водки. Глаза красные, щетина трёхдневная, майка в пятнах.
— Чё уставились? — прохрипел он, не поднимая головы. — Пошли отсюда.
Катя взяла брата за руку и потянула на кухню. Но на кухне было холодно, а в комнате хоть печка топилась. Они вернулись, сели в углу на старом матрасе и начали играть в какую-то свою игру — строили домик из палочек от мороженого, которые Катя собирала всё лето.
— Это будет наш дом, — шептала девочка брату. — Большой, красивый. С садом. И там никто не будет кричать.
— И конфет будет много? — спросил Ванька, и глаза его заблестели.
— Целая комната конфет! — засмеялась Катя.
Им стало весело. Они начали бегать вокруг стола, играя в догонялки. Катя визжала, Ванька хохотал. Их топот по скрипучему полу, детский смех — всё это резало пьяные уши Николая, как нож.
— Ааа, замолчите вы! — рявкнул он, но дети не слышали, увлечённые игрой.
Ванька споткнулся о ножку стола, и бутылка качнулась, плеснув водку на край стола.
Николай вскочил так резко, что стул опрокинулся с грохотом.
— Я вас сейчас!.. — Лицо его налилось кровью, кулаки сжались.
Дети замерли. Катя инстинктивно загородила собой брата.
— Пап, мы больше не будем, — быстро-быстро заговорила она. — Мы тихо, честное слово...
— Заткнись! — рявкнул Николай и схватил обоих за руки. Пальцы его впились в детские запястья так, что Ванька взвыл от боли.
— Пап, больно! — закричала Катя, пытаясь вырваться.
— Заткнись, я сказал! Достали! Всю жизнь мне гадите! — Он волок их к двери, дети упирались, Ванька плакал навзрыд.
Николай распахнул входную дверь, потом — маленькую дверцу, ведущую в подпол. Оттуда потянуло сыростью, угольной пылью и затхлостью.
— Пап, не надо! Там темно! — рыдала Катя.
— Посидите там, поумнеете! — Он буквально швырнул детей вниз. Катя успела схватить Ваньку, чтобы смягчить падение, и они кубарем покатились по каменным ступенькам.
Дверца захлопнулась. Щёлкнул засов.
— Папа! Папа, выпусти! — заколотила Катя в дверь кулачками. — Нам страшно! Пожалуйста!
— Посидите там, твари малолетние! Может, мозги появятся! — проорал Николай сквозь дверь и ушёл.
Катя слышала, как он грохнул чем-то сверху — наверное, придавил дверцу чем-то тяжёлым.
Темнота в углярке была абсолютная. Ванька прижался к сестре, всхлипывая.
— Катя, я боюсь...
— Не бойся, я с тобой, — прошептала девочка, хотя сама дрожала. — Мама скоро придёт, она нас выпустит.
— А вдруг не придёт?
— Придёт. Обязательно придёт.
Они сидели, прижавшись друг к другу на холодном каменном полу. Сверху доносились глухие звуки — шаги, скрип стула, бряканье посуды.
Николай плюхнулся обратно за стол. Налил полный стакан, выпил залпом, даже не закусывая. Потом ещё. И ещё. Злость постепенно растворялась в алкогольном тумане. Он закурил, откинулся на спинку стула.— Достали... — бормотал он сам себе. — Все достали...
Через полчаса его начало клонить в сон. Голова упала на руки, сложенные на столе. Сигарета выпала из пальцев на край стола, покатилась... и упала прямо на старый половик возле печки.
Сначала она просто тлела. Дымок тонкой струйкой поднимался вверх. Но половик был старый, пропитанный за годы пылью и жиром. Огонёк пополз по краю, неуверенно, но настойчиво. Потом зацепился за бахрому, вспыхнул ярче.
Пламя побежало к деревянному плинтусу. Облупленная краска загорелась моментально. Огонь полез вверх по стене, где обои висели лохмотьями. Сухие, как порох.
В углярке Катя внезапно подняла голову.
— Ты чувствуешь?
— Что? — всхлипнул Ванька.
— Запах... Дымом пахнет.
Они замерли, принюхиваясь. Сквозь щели в дверце начал просачиваться серый дым.
— Катя, что это? — в голосе Ваньки зазвучала паника.
— Не знаю... — Девочка вскочила, бросилась к двери, забарабанила в неё изо всех сил. — Папа! Папа, там дым! Открой! ПАПА!
Наверху Николай спал, раскинувшись на столе. Огонь уже плясал по стенам, пожирал старую мебель. Дым становился гуще, чернее.
— ПАПА! ПОМОГИТЕ! — надрывалась Катя, колотя в дверь, пока руки не заболели.
Ванька заходился в кашле — дым стал просачиваться активнее.
— Катя, я задыхаюсь...
— Дыши через рукав! Вот так! — Она показала, прижав рот к рукаву своей кофточки. — И не плачь, от слёз хуже дышать!
Сверху раздался треск — это рухнул кусок потолка. Грохот, наконец, разбудил Николая. Он поднял голову, и первое, что он увидел, — стену огня в двух метрах от себя.
— Что за... — Он вскочил, шатаясь. Дым ел глаза, въедался в горло. Комната превратилась в ад — огонь пожирал всё вокруг, жар был нестерпимым.
Инстинкт самосохранения сработал мгновенно. Николай бросился к выходу, прикрывая лицо руками. Выскочил на крыльцо, скатился по ступенькам, упал на траву, закашлялся.
Пламя уже вырывалось из окон. Дом ревел, как живое существо.
Сосед, дед Василий, выскочил из своего дома.
— Коля! Что случилось?!
— Загорелось... — прохрипел Николай, всё ещё приходя в себя.
— А Светка где? Дети?!
— Светки нет... дети... — Николай замер. Лицо его исказилось. — Дети... Где дети?
— Как где?! В доме они, что ли?!
— Я... я их... — Пьяный мозг отказывался соображать. Паника накрыла волной. — Они... Господи...
Но уже было поздно. Огонь пожирал дом с такой скоростью, что войти внутрь означало верную смерть.
— Нельзя туда! — Дед Василий схватил Николая за плечо. — Сгоришь!
— Там дети! — Николай рванулся, но силы уже покинули его. Он упал на колени. — Там дети...
А в углярке Катя поняла — помощи не будет. Дым становился таким густым, что она почти ничего не видела. Ванька лежал у неё на коленях, тихо всхлипывая.
— Катя, мы умрём?
— Нет! — выкрикнула она, хотя сама не верила. — Нет, мы не умрём! Я... я что-нибудь придумаю!
Она шарила руками по двери, искала слабое место. Доски были старые, гнилые... Одна из них, в самом низу, поддалась! Катя нащупала щель, вцепилась в край доски и дёрнула изо всех сил.
— Ванька, помогай! Тяни!
Мальчик, превозмогая кашель, вцепился в доску рядом с сестрой. Они тянули, тянули... Древесина трещала, крошилась. Щепки впивались в детские ладошки.
— Ещё! Давай! — командовала Катя.
С треском доска оторвалась. Образовалась дыра размером с небольшую собаку. В неё хлынул дым, но хлынул и свет — красный, пляшущий свет огня.
— Лезь! — Катя протолкнула брата в дыру. Ванька, худенький, пролез, хоть и расцарапал спину об острые края.
Катя полезла следом. Застряла — она была крупнее. Паника начала душить. Она извернулась, содрала кожу на боку, но протиснулась.
Они выкатились из-под дома прямо на траву за домом, со стороны огорода. Оба закашлялись, хватая ртами свежий воздух.
— Бежим! — Катя схватила брата за руку, и они побежали прочь от пылающего дома, к лесополосе.
А в это время у горящего дома собралась толпа. Приехали пожарные, но спасать было уже нечего — дом превратился в гигантский костёр.
И тут, сквозь гул пламени и крики, послышался вопль:
— МОИ ДЕТИ! ГДЕ МОИ ДЕТИ?!
Светка бежала по дороге, спотыкаясь, роняя тапки. Лицо её было перекошено от ужаса. Она вырвалась из толпы, попыталась броситься к дому, но её схватили соседи.
— Света, нельзя! Там войти нельзя!
— МОИ ДЕТИ ТАМ! КАТЯ! ВАНЬКА! — Она билась в руках соседей, как в петле. — ОТПУСТИТЕ! Я ДОЛЖНА... ОНИ ЖЕ ТАМ ГОРЯТ!
— Где Николай? — спросил кто-то.
— Там, — кивнул дед Василий в сторону своего дома. — У меня сидит, пьёт. Говорит, не может на это смотреть.
Светка замерла. Лицо её стало белым, как мел.
— Что?.. Он... он где?
— У Василия. Пьёт.
Что-то оборвалось в Светке. Она медленно, как во сне, развернулась и пошла к дому деда Василия. Походка стала какой-то механической. Глаза горели, но уже не от слёз.
Она дошла до сарая, взяла оттуда топор. Никто не придал этому значения — все смотрели на пожар.
Светка вошла в дом деда Василия. Николай сидел за столом, уронив голову на руки. Перед ним стояла початая бутылка.
Он поднял голову, увидел жену — и в глазах её отразился весь ужас происходящего.
— Светк... — начал он.
— ТЫ ИХ УБИЛ! — Голос её был нечеловеческим. — ТЫ УБИЛ НАШИХ ДЕТЕЙ!
— Я не... я не хотел... — Он попытался встать, но ноги не держали.
— ТЫ СИДИШЬ И ПЬЁШЬ! ПОКА ОНИ ТАМ ГОРЯТ! — Светка шагнула вперёд, подняв топор.
Николай увидел топор, глаза его расширились от ужаса. Он рванул к двери, но пьяные ноги подкосились. Он выскочил на улицу, побежал, шатаясь.
— СТОЙ! — завопила Светка, бросаясь за ним. — УБИЙЦА! ТЫ ИХ СЖЁГ ЖИВЬЁМ!
Соседи обернулись на крики. Дед Василий побледнел:
— Светка, стой! Что ты делаешь?!
Но её уже не остановить. Она бежала за мужем, как фурия, топор блестел в свете пламени.
Николай бежал, спотыкаясь. Оглянулся через плечо — жена была в трёх метрах. В глазах её было безумие.
— Светка, остановись! Я не... — Нога его зацепилась за камень. Он полетел вперёд, ударился об землю лицом.
Светка настигла его в два прыжка. Подняла топор над головой.
— ЗА КАТЮ! ЗА ВАНЬКУ! — выкрикнула она и опустила топор.
Удар пришёлся по спине, между лопаток. Николай взвыл. Топор застрял в костях.
— Светка, нет! — Соседи бросились разнимать, но она уже выдернула топор, замахнулась снова.
Её повалили на землю, скрутили руки. Топор вырвали, отшвырнули.
— ОТПУСТИТЕ! ОН УБИЛ ИХ! ОН УБИЛ МОИХ ДЕТЕЙ! — кричала она, извиваясь. — ПУСТЬ ОН СДОХНЕТ КАК ОНИ!
Николай лежал на земле, из спины хлестала кровь. Глаза его были полузакрыты. Он хрипел что-то невнятное.
Приехала скорая, милиция. Светку в наручниках увели в машину. Она больше не сопротивлялась. Просто сидела, уставившись в одну точку, и тихо повторяла:
— Мои дети... мои дети сгорели... а я их не спасла...
Николая увезли в больницу. Рана оказалась тяжёлой, но не смертельной.
Светку посадили. Следствие, суд — всё прошло как в тумане. Она почти не реагировала, словно душа покинула тело. На суде просто молчала. Когда ей зачитали приговор — восемь лет за покушение на убийство, — она даже не моргнула.
— Всё равно, — прошептала она. — Моих детей больше нет...
Её отправили в колонию. Первые недели она почти не ела, не разговаривала. Другие заключённые сторонились её — в глазах Светки была такая боль, что страшно было смотреть.
А через два месяца после приговора к ней пришла социальный работник.
— Светлана Николаевна? Вам письмо. И... мне нужно кое-что вам сказать.
— Мне не нужны письма, — безжизненно отозвалась Светка.
— Это письмо от ваших детей.
Светка подняла голову так резко, что шея хрустнула.
— Что?..
— Ваши дети, Катя и Иван. Они живы. Они спаслись из подпола. Их нашли в ту ночь в лесополосе, соседи. Я не знаю, почему вам не сообщили раньше, произошла путаница в документах, но...
Дальше Светка не слышала. Грохот в ушах заглушил все звуки. Руки её дрожали, когда она брала письмо.
Неровный детский почерк. Ошибки в каждом слове.
«Мама, мы живые. Мы спасились. Не плачь. Мы ждём тебя. Катя и Ванька».
Светка прижала письмо к груди и заплакала. Впервые за два месяца. Плакала так, что всё тело сотрясалось. Но это были уже не слёзы отчаяния.
Это были слёзы облегчения.
А где-то далеко, в детском доме временного содержания, семилетняя Катя обнимала пятилетнего Ваньку и шептала:
— Мама вернётся. Обязательно вернётся. И мы будем вместе.
— А папа? — спросил Ванька.
Катя помолчала.
— Папы у нас больше нет.И не надо.
Ванька кивнул. Прижался к сестре крепче.
За окном детского дома падал снег. Где-то далеко отбывала свой срок мать, которая чуть не убила отца своих детей, думая, что они мертвы. Где-то в больнице выздоравливал тот самый отец, который пьяным чуть не погубил их всех.
А двое детей сидели, обнявшись, и смотрели на падающий снег. Они пережили ад. Но они были живы. И пока они были вместе — у них была надежда.
Потому что даже в самом страшном пожаре, даже в самой беспросветной тьме — всегда есть маленькая щель, через которую можно выбраться к свету.
Надо только не сдаваться.
И тянуть за собой тех, кого любишь.