— Эта моя квартира и мой сын! И не тебе меня учить!
Голос матери резал тишину подъезда. Антон застыл на лестнице, не веря своим ушам. Он только что вернулся из с планового медосмотра. В окнах его квартиры горел свет, хотя Ольга должна была быть еще на рейсе.
Дверь была приоткрыта. В прихожей стояла знакомая пара сапог — материнских, с меховой опушкой. Антон вошёл бесшумно, как в чужой дом.
На кухне Зинаида Павловна стояла в своём лучшем пальто, размахивая связкой ключей. Напротив неё — Ольга, побледневшая и растерянная. На столе лежали какие-то бумаги.
— Нет, это моя квартира, — тихо сказала Ольга. — Мы с Антоном здесь живём.
— Живёте? — мать усмехнулась. — Без росписи? Это называется сожительство!
Антон понимал: у матери до сих пор были ключи. Все эти месяцы она могла войти в любой момент.
***
Антону исполнилось тридцать два месяца назад. Он работал вторым пилотом в региональной авиакомпании «Северные крылья», летал по коротким маршрутам — Москва-Нижний, Москва-Казань, иногда в Екатеринбург. График был плотный, но зарплата стабильная. Каждый месяц он откладывал треть заработка, мечтая когда-нибудь купить машину или съездить в настоящее путешествие — не транзитом через аэропорт.
Своя квартира у него была — двухкомнатная, в спальном районе, доставшаяся от бабушки Марии Семёновны четыре года назад. Тогда же он выкупил долю отца, взяв кредит. Виктор Аркадьевич подписал документы молча, избегая взгляда сына.
— Правильно делаешь, — буркнул он тогда. — Своё жильё — это важно.
Но жил Антон всё ещё с родителями в их трёхкомнатной квартире на Беговой. Его комната так и оставалась детской — с обоями в самолётики, которые он сам выбирал в четырнадцать лет, с письменным столом у окна и узкой кроватью вдоль стены.
Каждое утро начиналось одинаково. Зинаида Павловна стучала в дверь ровно в семь:
— Антоша, каша готова! Остынет же!
Неважно, что он вернулся в четыре утра после ночного рейса. Неважно, что просил не будить. Мать входила с подносом, ставила тарелку на стол и начинала рассказывать новости:
— Представляешь, Людка из третьего подъезда развелась. Я же говорила — не пара они были. А ты когда женишься? Тебе уже тридцать!
Его рубашки она перестирывала, даже если они были чистые:
— Надо перестирать. И вообще, ты не умеешь программу выбирать.
Квартиру от бабушки сдавали уже три года. «Пустовать не должна», — заявила мать, когда нашла первых арендаторов. Деньги шли «в семью» — так говорила Зинаида Павловна. На новый холодильник, на ремонт ванной, на лечение отца после инфа ркта. Но постепенно Антон замечал новые покупки: золотые серьги, итальянскую сумку, разговоры о норковой шубе «по акции».
— Мам, может, мне пора переехать? — робко начал он однажды за ужином.
Зинаида Павловна застыла с ложкой борща на полпути ко рту:
— Это ещё зачем? Ты один пропадёшь! Питаться будешь чем попало, рубашки гладить некому. А мы? Мы что, чужие тебе стали?
— Нет, конечно, просто...
— Вот и не выдумывай! — отрезала мать. — Наживёшься ещё в одиночестве. Семья — это святое!
Отец молча переключал каналы телевизора, делая вид, что увлечён новостями.
***
Встреча с Ольгой произошла случайно — если можно назвать случайностью то, что происходит на высоте десять тысяч метров. Рейс Москва-Самара выдался турбулентным. Пассажиры нервничали, кто-то требовал коньяк «для сердца», ребёнок в хвосте плакал без остановки.
Антон вышел из кабины проверить обстановку и столкнулся с ней в узком проходе. Ольга несла поднос с водой, её белая блузка была забрызгана кофе, но она улыбалась:
— Капитан, не волнуйтесь. Всех успокоила, даже бабушку с третьего ряда, которая требовала экстренную посадку.
После приземления они оказались в одном автобусе до терминала. Разговорились. Оказалось, что Ольга работала в авиации пять лет, жила одна в собственной квартире, любила старое кино и ненавидела манную кашу.
— Почему манную? — удивился Антон.
— В детстве бабушка кормила насильно. До сих пор не могу на неё смотреть.
Их отношения развивались между рейсами. Кофе в круглосуточной кофейне аэропорта, где официантка уже знала их заказ — американо для него, капучино без сахара для неё. Прогулки по набережной ранним утром, когда город ещё спал. Совместные походы за продуктами, которые он тайком приносил к ней:
— Мама опять сварила борщ на неделю вперёд. Говорит, что я исхудал.
— Антон, тебе тридцать лет, — мягко говорила Ольга. — Ты можешь сам решать, что тебе есть.
Через четыре месяца, сидя на её маленькой кухне, она спросила без упрёков, просто и прямо:
— Антон, ты правда хочешь жить со мной? Или ты боишься огорчить маму?
Антон молчал. В голове крутились оправдания — мама болеет, отец после инфа ркта, они привыкли, что он рядом. Но все эти слова казались фальшивыми.
— Я хочу быть с тобой, — наконец сказал он.
— Тогда будь.
Той ночью он не спал. Лежал в своей детской комнате, смотрел на самолётики на обоях. Из кухни доносился голос матери — она говорила по телефону с подругой:
— ...молодёжь сейчас неблагодарная. Вырастишь, выучишь, а они... Да что там, мой хоть при нас живёт. А квартирку бабушкину сдаём — хорошие деньги капают. На шубку коплю потихоньку...
В нём поднялось незнакомое чувство. Не злость — унижение. Его жизнью распоряжались, как будто ему было пятнадцать, а не тридцать.
***
Утром за завтраком Антон положил ложку и сказал:
— Мам, пап, я переезжаю. И женюсь на Ольге.
Тарелка с кашей застыла в руках Зинаиды Павловны на полпути к столу.
— Что? — она поставила тарелку с грохотом. — Какая ещё Ольга?
— Моя девушка. Мы вместе уже полгода.
— Полгода?! — мать схватилась за сердце. — И ты молчал? От родной матери скрывал?
— Я не скрывал, просто...
— Она охотница! — выпалила Зинаида Павловна. — На твою квартиру позарилась! Сколько ей лет? Небось разведёнка с прицепом?
— Ей тридцать один. Она не была замужем. И квартира ей не нужна — у неё своя есть.
— Откуда у стюардессы квартира? — мать прищурилась. — Небось по богатым мужикам...
— Хватит! — Антон встал так резко, что стул упал. — Это моя жизнь! Моя квартира! И я буду в ней жить!
— А арендаторы? — отец наконец подал голос. — Договор же подписан.
— Договор подписан с мамой, хотя квартира моя, — Антон старался говорить спокойно. — Я поговорю с ними. Дам время на переезд.
— Ты не посмеешь! — Зинаида Павловна побагровела. — Я с них за полгода вперёд взяла!
— Верну деньги.
— Какие деньги? Мы их уже потратили! На ремонт, на лекарства отцу!
— И на твою сумку за тридцать тысяч, — тихо добавил Антон.
Повисла тишина. Мать открывала и закрывала рот, как рыба на берегу.
В квартире арендаторов встретил Павел Сергеевич — учитель литературы на пенсии. Седой, интеллигентный, в очках в тонкой оправе. Его жена Елена Михайловна выглянула из кухни.
— Здравствуйте, я Антон. Собственник квартиры.
— А, сын Зинаиды Павловны! — улыбнулся учитель. — Проходите. Чаю?
— Спасибо, нет. Я по делу неприятному...
Разговор получился мучительным. Антон показал документы, извинился раз десять, предложил помочь с переездом и дал два месяца вместо положенного одного.
— Понимаем, — вздохнул Павел Сергеевич. — Семейные обстоятельства. Мы найдём что-нибудь.
Когда Антон вернулся домой и начал собирать вещи, мать устроила настоящий спектакль.
— Предатель! — кричала она. — Я тебя растила, ночей не спала! А ты! Из-за какой-то шалавы!
— Зина, успокойся, — бормотал отец.
— Не смей мне указывать! — она повернулась к мужу. — Это ты его таким воспитал! Тряпка!
— Сынок, может, не сейчас? — Виктор Аркадьевич смотрел умоляюще. — Мама расстроена...
Антон молча закрыл чемодан. В него поместилось немного — несколько рубашек, джинсы, форма пилота. Остальное он заберёт потом.
— Уйдёшь — не возвращайся! — крикнула мать. — Отрекаюсь от тебя!
Он вышел, тихо закрыв дверь. На лестнице остановился, прислушался. За дверью слышались рыдания матери и бормотание отца. Антон спустился вниз и вышел на улицу. Февральский ветер ударил в лицо, но ему вдруг стало легко, как будто он сбросил тяжёлый рюкзак после долгого перехода.
***
Арендаторы съехали неделю назад, оставив после себя выцветшие прямоугольники на обоях — следы от картин. Антон стоял посреди пустой гостиной с чемоданом в руке, не зная, куда его поставить.
— Знаешь, что здесь не хватает? — Ольга появилась в дверях с огромным клетчатым пледом. — Уюта!
Она расстелила плед на диван, достала из пакета две коробки с пиццей и бутылку вина.
— Новоселье! — объявила она.
Они сидели на диване, ели пиццу и обсуждали предстоящий ремонт.
— Спальню в голубой! — настаивала Ольга. — Как небо.
— Почему не в зелёный? Успокаивает же.
— Потому что ты пилот, и тебе нужно небо даже дома, — она рассмеялась. — А кухню сделаем жёлтой. Солнечной.
— Мама всегда говорила, что жёлтые стены — это безвкусица...
Антон осёкся. Ольга молча взяла его руку.
— Твоя мама больше не решает, какого цвета будут наши стены.
Впервые за много лет Антон почувствовал, как с плеч падает невидимый груз. Он мог выбирать цвет стен. Мог не есть кашу по утрам. Мог ходить по квартире в носках или босиком. Мелочи, но именно из них складывалась свобода.
Прошёл месяц. Они купили новую кровать, два стула и маленький столик. Повесили шторы. Антон научился готовить пасту, Ольга — варить борщ по рецепту из интернета, а не Зинаиды Павловны.
В тот вечер Ольга вернулась с дневного рейса раньше. Антон был на плановом медосмотре. Открыв дверь, она застыла — из кухни доносились звуки.
Зинаида Павловна стояла у открытого холодильника.
— Одни полуфабрикаты, — констатировала она, не оборачиваясь. — Я так и знала. И посуда немытая в раковине.
— Как вы вошли? — голос Ольги дрожал.
— У меня ключи есть. Я же мать.
Зинаида Павловна прошла в комнату, открыла шкаф, оценивающе осмотрела вещи.
— Неглаженые рубашки. Антон никогда таких не носил. И что это за покрывало? Как у студентов.
— Пожалуйста, уйдите, — тихо попросила Ольга.
— Милочка, — мать Антона повернулась к ней, — всё это ненадолго. Он одумается. Мальчики всегда возвращаются к мамам. А ты... ты просто эпизод.
Она ушла, оставив дверь открытой. Ольга закрыла её, повернула замок и сползла по стене на пол. Слёзы текли сами собой — от унижения, от вторжения в их хрупкий новый мир.
Когда Антон вернулся и увидел её заплаканное лицо, она рассказала всё. Он слушал молча, и с каждым словом его лицо становилось жёстче. Но это была не злость — это была ясность, холодная и окончательная.
— Больше этого не повторится, — сказал он.
На следующее утро пришёл слесарь. К обеду замки были сменены. Антон набрал номер матери.
— Мам, — начал он спокойно, без обычных оправданий. — Ты была вчера в нашей квартире. Это последний раз. Если ты ещё раз войдёшь без спроса, я подам заявление в полицию о незаконном проникновении.
— Антон! Как ты смеешь! Я твоя мать!
— Да. Но это моя квартира и моя жизнь. Я не прошу тебя это принять. Я просто ставлю в известность.
В трубке повисла тишина. Потом короткие гудки.
Антон положил телефон и обнял Ольгу. Впервые в жизни он не оправдывался перед матерью. И мир не рухнул.
***
Родители молчали две недели. Потом пришло сообщение от отца: «Как дела?» Антон ответил: «Нормально, пап». Больше Виктор Аркадьевич не писал, но Антон знал — отец читает его редкие сообщения о жизни, о работе, о планах на отпуск.
Мать молчала. Иногда Антон видел, что она заходила в мессенджер, читала его сообщения в семейном чате, но не отвечала. Демонстративное молчание должно было его сломить, заставить прийти с повинной. Но Антон больше не играл в эту игру.
Квартира постепенно становилась домом. Они купили диван в рассрочку — не тот, что советовала бы Зинаида Павловна, а яркий, терракотовый, который выбрала Ольга. На кухне появились открытые полки с разномастными чашками — находками с блошиных рынков.
— Мяу! — басовито заявил рыжий кот, которого они подобрали у подъезда.
— Кажется, Капитан просит есть, — засмеялась Ольга.
— Капитан? — удивился Антон.
— А как ещё назвать кота пилота?
По пятницам они устраивали ужины для друзей — коллег из авиакомпании. Квартира наполнялась смехом, запахом еды, звоном бокалов. Никто не одёргивал за громкий смех, не напоминал, что «в приличном доме так не принято».
Антон научился многому. Платить за коммунальные услуги. Готовить завтрак в выходной. Засыпать без чувства вины за то, что не позвонил матери.
Иногда, проезжая мимо родительского дома, он смотрел на окна третьего этажа. Там горел свет, мелькали тени. Та жизнь продолжалась без него — с ежедневной кашей, новостями от соседей, перестиранными рубашками.
А у него теперь была своя жизнь. Не идеальная — с разбросанными носками, подгоревшей яичницей и котом, который спал на его форменной фуражке. Но своя.
— Знаешь, — сказала как-то Ольга, обнимая его на их терракотовом диване, — я думала, ты вернёшься к ним. Многие возвращаются.
— Почему?
— Потому что вина — это сильное чувство. Сильнее любви иногда.
Антон задумался. Вина никуда не ушла, она жила где-то под рёбрами, иногда просыпалась и скребла изнутри. Но теперь он знал — можно жить и с ней. Можно выбирать себя, даже если это кажется предательством.
— Я не вернусь, — сказал он. — Я впервые дома.
Рекомендуем к прочтению: