Вера сидела на узком подоконнике и наблюдала, как гаснет экран телефона в руке Андрея. Пять пропущенных вызовов — один за другим. В списке контактов всё то же короткое слово: «Мама».
Он снова нажал на вызов. Несколько гудков — и короткий сигнал отбоя. Без ответа.
На столе лежал конверт с путёвкой. Бумага по краям уже помялась — Андрей невольно брал его в руки каждый вечер, словно проверяя, не исчезли ли даты и название санатория.
— Я пробовал звонить с рабочего, — сказал он негромко. — Результат тот же.
Прошла неделя после юбилея. Неделя, в которой вместо разговоров — пауза, вместо благодарности — молчание.
Вера подтянула ноги к груди и прислонилась виском к стеклу. Оно было холодным, как и то, что возникло теперь между ними и матерью Андрея.
***
Их жильё — двенадцать квадратных метров в бывшем общежитии на окраине города. Стены выкрашены блеклой бежевой краской, потолок хранит следы давней протечки — светлые разводы, проступающие сквозь побелку. У окна — стол, на котором и ужинали, и работали. У стены — диван, по вечерам превращавшийся в кровать и заполнявший собой почти всё пространство.
Вера работала администратором в медицинском центре — сутки через трое. В свободные дни брала подработки: вела страницы небольших магазинов, отвечала клиентам, оформляла карточки товаров. Платили немного, но этих денег хватало хотя бы на проезд и мелкие расходы без вечного подсчёта в уме.
Андрей трудился электриком в частной фирме. Работа была неровной: в один месяц выходило прилично, в другой — едва хватало на обязательные платежи.
По вечерам, когда на общей кухне собиралась очередь к плите, они часто ужинали у себя — тем, что Вера успевала приготовить днём и разогреть в старой микроволновке.
— Так, — Андрей раскрыл блокнот с таблицей расходов. — Аренда — четырнадцать. Три двести — коммунальные. Проезд. Остался последний платёж за холодильник, — негромко перечислял он.
Вера кивнула.
— Надо будет маме перевести немного на лекарства. Я задержала в этом месяце.
— Переведём, — коротко ответил Андрей.
Они давно привыкли не обсуждать тревоги вслух. Просто считали, вычитали, откладывали.
Мать Андрея, Нина Петровна, жила иначе — по крайней мере, так ей казалось. Пока был жив её муж, Пётр Аркадьевич, инженер с хорошей зарплатой, она не привыкала отказывать себе в покупках. Отпуск на море раз в год, подарки «чтобы не хуже других», новая техника без долгих раздумий.
Пётр Аркадьевич у мер четыре года назад. Доходы сократились, но ощущение прежнего уровня жизни Нина Петровна отпускать не хотела.
В управляющей компании, где она работала бухгалтером, сложился свой круг — Ирина Васильевна, Людмила Григорьевна, ещё пара женщин того же возраста. Они обсуждали ремонты, внуков, подарки от детей. Эти разговоры задевали Нину Петровну. Ей важно было не выглядеть хуже остальных. Признать, что сын снимает комнату и живёт от зарплаты до зарплаты, она не могла даже перед собой.
На Новый год в семейном чате появилась ссылка на дорогой вертикальный пылесос. Без прямой просьбы — только фраза: «Вот техника. Не то что мой древний».
Вечером Андрей и Вера открыли страницу магазина. Цена оказалась внушительной.
Андрей молча закрыл ноутбук.
— Сейчас не потянем, — сказал он спокойно, без раздражения.
Они выбрали робот-пылесос — подержанный, но исправный. Нина Петровна поблагодарила сдержанно, однако вскоре Андрей случайно услышал от соседки, что мать с удовольствием показывает «умную шайбу» подругам во дворе и рассказывает, как «дети подарили современную технику».
Вера тогда облегчённо вздохнула. Казалось, напряжение спало.
Но уже в марте Нина Петровна начала говорить о своём юбилее. Нина Петровна всё чаще упоминала предстоящий юбилей — семьдесят лет. Приглашала их «просто посмотреть» мебельные салоны. Проводила ладонью по глянцевым фасадам, задерживалась у варочных панелей, вслух рассуждала о новой кухне — светлой, современной.
Стоимость гарнитура с техникой приближалась к двумстам тысячам.
В ту ночь Вера долго сидела в ванной в конце коридора, закрывшись на щеколду. Они только что выплатили долг за лечение её матери. Только начали понемногу откладывать, надеясь когда-нибудь выбраться из общежития.
Мысль о такой сумме казалась не просто тяжёлой — невозможной.
***
Разговор произошёл в субботний вечер. Днём Нина Петровна снова прислала фотографию кухни — белые фасады, подсветка под шкафами — и одно короткое слово: «Мечта».
Андрей сидел на краю разложенного дивана, опустив голову. Телефон лежал экраном вниз, но и так было понятно, о чём он думает.
— Я не хочу каждый раз чувствовать себя виноватым, — тихо сказал он. — Но двести тысяч… Это слишком много. Мы столько не зарабатываем и за три месяца, Вера.
Она присела рядом.
— Это действительно неподъёмно.
Он провёл рукой по волосам.
— Понимаешь, дело даже не в кухне. Она ведь уверена, что это нормально — просить. А я каждый раз считаю, как нам жить дальше.
Вера немного помолчала.
— Она часто жалуется на здоровье. На суставы, на давление. Говорит, что устала.
Андрей взглянул на неё вопросительно.
— Может, вместо кухни — санаторий? Хороший, с процедурами, с бассейном. Чтобы она действительно отдохнула. Это будет про неё, а не про то, что можно показать другим.
Он задумался.
— Думаешь, она это примет?
Вера не стала торопиться с ответом.
— Я не могу знать, как она отреагирует. Но я уверена, что это честный подарок. Мы не можем покупать статус. Зато можем позаботиться.
Он кивнул — не сразу, будто соглашался не только с ней, но и с самим собой.
Они выбрали пансионат в сосновом бору: отдельный номер, трёхразовое питание, лечебные процедуры. Стоимость — шестьдесят тысяч. Часть суммы пришлось оплатить с кредитной карты.
Андрей долго смотрел на экран перед тем, как подтвердить платёж.
— Пусть хотя бы отдохнёт, — сказал он наконец.
Вера обняла его сзади, прижалась лбом к его плечу. Решение было принято — не лёгкое, но их собственное.
***
Юбилей отмечали в квартире Нины Петровны. Стол накрыт как для приёма: салаты в хрустальных вазочках, заливное с узором из варёного яйца и петрушки. Из серванта достали сервиз, который появлялся на столе лишь по большим датам.
Гостей было немного: Андрей с Верой, соседка по лестничной клетке и две коллеги из бухгалтерии. Ирина Васильевна принесла набор полотенец. Людмила Григорьевна — дорогую коробку конфет и фарфоровую статуэтку ангела. Когда очередь дошла до Андрея, он поднялся. В руках — плотный конверт.
— Мам, мы хотели подарить тебе что-то действительно нужное, — сказал он спокойно, хотя голос звучал чуть глуше обычного. — Чтобы ты отдохнула и занялась здоровьем.
Нина Петровна приняла конверт с лёгкой улыбкой. Развернула лист, пробежала глазами строки. Лицо изменилось — не резко, а будто постепенно окаменело.
— Санаторий? — она подняла глаза на сына. — Вы решили меня спровадить? Чтобы я не мешала?
В её голосе не было удивления — только холодная отчётливость.
— Мам , это не так…Мы подумали, что тебе это будет полезно, — тихо добавил Андрей.
— Полезно… — Нина Петровна сложила бумагу и положила её на край стола. — Я, кажется, ясно говорила, чего хочу.
В комнате стало тихо. Ирина Васильевна поджала губы и отвела взгляд. Людмила Григорьевна вдруг заинтересовалась узором на скатерти.
— Мам, мы хотели о тебе позаботиться, — Андрей говорил медленно, будто каждое слово давалось с трудом. — Ты же сама жалуешься на здоровье...
— Лучше бы вообще ничего не дарили, — отрезала Нина Петровна. Она положила конверт на край стола. — Ладно. Давайте есть, пока не остыло.
Разговоры постепенно возобновились, но уже без прежней лёгкости. Коллеги обсуждали работу, соседка — погоду. Вера почти не притронулась к еде. Андрей сидел молча, отвечая односложно.
Когда они вышли из подъезда, было уже темно. Андрей на мгновение задержался у двери, будто собираясь что-то сказать, но промолчал. Только крепче сжал ладонь Веры, и они молча пошли к остановке.
***
Неделя прошла в затянувшемся молчании.
Андрей звонил матери каждый вечер. Слушал длинные гудки, которые обрывались без ответа. Сообщения оставались непрочитанными. На третий день он набрал соседку Нины Петровны — тётю Зину.
— Да дома она, — отозвалась та. — Во дворе вчера сидела. Расстроена, конечно. Говорит, сын её не услышал.
Больше она ничего не добавила, но в голосе звучало то самое любопытство, которое всегда сопровождает чужие семейные ссоры.
Андрей поблагодарил и положил трубку. Некоторое время он сидел за столом неподвижно, глядя в одну точку. Конверт с путёвкой лежал перед ним, аккуратно сложенный, как документ, которому не нашлось применения.
Вера вернулась со смены поздно. Он всё ещё был на кухне, свет не включил — только настольная лампа горела жёлтым кругом.
— Не отвечает? — тихо спросила она.
Он покачал головой.
Пауза затянулась. Потом Андрей медленно провёл ладонью по лицу и сказал уже другим, твёрдым голосом:
— Если она не поедет — поедем мы.
Вера не сразу поняла.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Я больше не хочу жить с ощущением, что постоянно должен. Мы сделали всё, что могли. И сделали это честно.
Он взял конверт и положил его обратно на стол — не с раздражением, а спокойно.
— Я не собираюсь измерять свою любовь ценниками, — добавил он. — Ни для неё, ни для себя.
Вера смотрела на него и вдруг ясно почувствовала: что-то действительно изменилось. Перед ней сидел не сын, оправдывающийся за каждое решение, а человек, который наконец позволил себе не быть виноватым.
***
В четверг вечером раздался звонок в дверь.
Андрей открыл. На лестничной площадке стояла Нина Петровна — без привычной собранности, в пальто наспех наброшенном, с тяжёлым дыханием: лифт в доме давно не работал.
— Зайти можно? — спросила она после короткой паузы.
Он молча отступил в сторону.
Нина Петровна вошла и остановилась посреди комнаты. Пространство не требовало объяснений: диван, который на ночь раскладывается; стол, одновременно рабочий и обеденный; ноутбук, стопки бумаг; натянутая у батареи верёвка с сохнущим бельём.
Она огляделась внимательнее, чем когда-либо прежде, и медленно присела на табурет.
— У вас… тесно, — произнесла она негромко.
— Да, — ответил Андрей спокойно. — Пока так.
Повисло молчание. Вера стояла у окна, не зная, стоит ли вмешиваться.
Андрей заговорил первым:
— Мам, мы не могли позволить себе ту кухню. Это больше, чем мы зарабатываем за несколько месяцев. Но мы хотели сделать тебе подарок, который действительно поможет.
Он говорил ровно, без оправданий.
Нина Петровна подняла взгляд и внимательно посмотрела на сына. Как будто увидела его не в роли «обязанного», а просто взрослого человека.
— Ты осунулся, — сказала она неожиданно.
Андрей чуть усмехнулся.
— Работа.
Она перевела взгляд на Веру, потом снова оглядела комнату — облупившийся подоконник, аккуратно сложенные вещи, узкий проход между мебелью.
— Я не думала, что у вас всё так… — она не договорила.
Никто её не перебил. В тесной комнате стало особенно тихо — но это уже была не та тишина, что раньше.
***
Фотография пришла на пятый день её отъезда.
Бассейн с ровной голубой водой, широкие окна, за стеклом — тёмные верхушки сосен. Под снимком короткая подпись: «Процедуры хорошие. Спасибо».
Вера молча протянула телефон Андрею. Он посмотрел на экран чуть дольше, чем требовалось, кивнул и аккуратно положил телефон рядом с блокнотом.
Через несколько дней пришло ещё одно сообщение: «Грязелечение помогает. Колени почти не болят».
Писала Нина Петровна сдержанно, без лишних слов, но в этих коротких фразах уже не чувствовалось прежней обиды.
На работе она рассказывала о санатории: о сосновом воздухе, о врачах, о расписании процедур. О том, как в столовой подают три раза в день и не нужно стоять у плиты. Коллеги слушали внимательно. Кто-то даже попросил название.
Про кухню больше не заговаривали.
У Веры и Андрея жизнь оставалась прежней — смены, подработки, общий коридор, вечные расчёты в блокноте. Ничего внешне не изменилось. Но внутри появилось ощущение опоры: они приняли решение сами и выдержали последствия.
Однажды вечером Андрей закрыл блокнот и устало откинулся на спинку стула.
— Знаешь, — сказал он, — иногда полезно уехать подальше. Даже если сначала не собирался.
Вера улыбнулась.
— Главное — вернуться без лишних долгов.
Он тихо усмехнулся.
И в этом негромком смехе уже не было напряжения — только усталость и спокойствие, которое приходит после трудного разговора.
Рекомендуем к прочтению: