Звонок раздался в субботу, когда я месила тесто на пирожки. Руки в муке, фартук в пятнах, на плите булькал бульон — обычное утро. Номер незнакомый, но я почему-то взяла трубку плечом, зажав между ухом и шеей.
— Танюша? — голос дрогнул, будто человек на том конце провода боялся, что его не узнают.
Я узнала. Сразу. Хотя прошло десять лет. Десять! Целая жизнь пролетела: внуки подросли, Серёжа на пенсию вышел, я седая стала. А голос — он остался прежним. Чуть хриплым, с той особенной интонацией, когда папа что-то просил.
— Папа? — я поставила миску на стол, вытерла руки о фартук. Сердце заколотилось, как будто я не взрослая пятидесятивосьмилетняя женщина, а девчонка, которая ждала отца с работы.
— Танюш, родная моя... Как ты?
Как я? КАК Я? Интересно, а как я должна быть после того, как он исчез из нашей жизни, словно растворился в воздухе? Ни звонка, ни весточки. Мама умерла через три года после его ухода — он даже на похороны не приехал. Не знал? Или не захотел знать?
— Нормально, — я услышала собственный голос, холодный и ровный. — А ты как?
— Да вот... — он закашлялся, долго и надрывно. — Плохо, Танюш. Совсем плохо стало.
Пауза повисла тяжёлая, липкая. Я смотрела на миску с тестом, на свои руки в муке, на солнечный луч, что пробивался сквозь тюль на кухонном окне. Всё было таким мирным, обычным. А внутри что-то сжималось, болело, как старый шрам, который вдруг напомнил о себе.
— Слушай, я... Мне нужна помощь, — продолжил он, и я поняла, что вот оно, главное. Не "как дела", не "прости", не "я скучал". Помощь. — Я заболел. Сердце совсем никуда. Один живу, в коммуналке. Холодно, сыро. Танюш, может, я к вам перееду? Ненадолго. Пока не встану на ноги.
Встану на ноги. Ему семьдесят девять. Какие ноги?
— Папа, я не знаю... — начала было я, но он перебил:
— Таня, я же твой отец! Неужели бросишь меня умирать одного?
Умирать одного. Красиво сказано. А мама? Она умирала не одна? Я была рядом, держала её за руку, когда она шептала: "Где же он? Почему не пришёл?" Я врала, что папа в командировке, не смог вырваться. Она не поверила, но сделала вид, что поверила. Чтобы мне легче было.
— Я подумаю, — выдавила я. — Мне нужно время.
— Думай, думай, — быстро согласился он. — Только не слишком долго, а? У меня времени, считай, нет.
Он положил трубку, а я так и стояла с телефоном в руке, глядя в пустоту. Тесто осело в миске, бульон выкипал, а я не могла пошевелиться. Внутри всё кипело: злость, обида, жалость, вина. Как можно одновременно ненавидеть человека и жалеть его? Хотеть послать подальше — и мучиться совестью?
— Что случилось? — Серёжа вошёл на кухню, увидел моё лицо и нахмурился. — Танюш, ты чего?
— Отец позвонил, — я села на стул, ноги подкосились. — Просит переехать к нам. Говорит, болеет.
Серёжа присвистнул, покачал головой.
— Ничего себе. Десять лет как в воду канул — и вдруг объявился. Удобно.
— Серёж, он же мой отец...
— Отец, который бросил твою маму и исчез, — жёстко сказал муж. — Который ни разу не позвонил, не поинтересовался, как вы. Который даже не знает, сколько у тебя внуков. Танька, ты серьёзно думаешь его приютить?
Я не знала. Честное слово, не знала. В голове был хаос. С одной стороны — он папа. Родная кровь. Как я могу отказать? С другой — Серёжа прав. Столько лет, столько боли. Мы же не чужие люди, которых можно использовать, когда удобно.
— Не знаю, — призналась я. — Не знаю, Серёж.
Он обнял меня за плечи, поцеловал в макушку.
— Тань, решать тебе. Но подумай хорошенько. У нас своя жизнь, свои планы. Внуки приезжают, спокойствие наконец наступило. А тут...
Он не договорил, но я понимала. А тут — чужой, больной, обиженный на весь мир старик, который будет требовать внимания, заботы, времени. Который разрушит наш с таким трудом выстроенный мир.
Вечером я позвонила сестре. Ольга была на три года младше, жила в другом городе. Она тоже знала об отце только по старым фотографиям и маминым редким, всегда грустным упоминаниям.
— Пусть идёт куда шёл, — отрезала Оля. — Таня, ты с ума сошла? После всего, что было? Он даже алиментов не платил, когда ушёл!
— Оль, мне было тогда сорок восемь. Я уже взрослая была, — напомнила я.
— Ну и что? Он бросил семью! Бросил маму! Ты помнишь, как она плакала? Как мы с тобой по ночам шептались, гадали, куда он делся? Таня, он не заслужил твоей жалости.
Может, и не заслужил. Но почему тогда так тошно на душе? Почему я не могу просто сказать "нет" и забыть?
Ночью не спалось. Я ворочалась, смотрела в потолок, вспоминала. Каким он был когда-то: весёлым, сильным, надёжным. Как подбрасывал меня вверх, и я визжала от восторга.
Как чинил мне велосипед и учил кататься. А потом — как менялся. Стал молчаливым, отстранённым. Мама плакала на кухне, а я делала вид, что не слышу. И вот однажды утром его просто не стало. Вещи собрал ноч очки! Сколько раз прощала в душе, придумывала оправдания: заболел, потерял память, попал в беду. А он просто жил. Без нас. И ему было нормально. До сих пор. Пока не понадобилась помощь.
Я позвонила ему сама. Решила: надо встретиться. Поговорить лично. Посмотреть в глаза.
— Папа, давай увидимся. В субботу, в кафе на Центральной. Поговорим, — сказала я твёрдо.
— Приедешь? Танюш, родная моя! — обрадовался он. — Значит, согласна?
— Значит, поговорим, — повторила я и положила трубку.
Серёжа молча обнял меня со спины.
— Правильно делаешь, — прошептал он. — Скажи всё, что накопилось. Пусть услышит.
Я кивнула. Да, пусть услышит. Наконец-то.
Суббота выдалась серой, дождливой. Я долго стояла перед зеркалом, разглядывая своё отражение. Седые волосы, морщины у глаз, усталый взгляд. Когда он уходил, мне было сорок восемь — я ещё красила волосы, следила за собой, надеялась на что-то. Теперь мне пятьдесят восемь. Целых десять лет прошло. Десять лет моей жизни — без него.
Серёжа довёз меня до кафе, хотел зайти вместе, но я отказалась.
— Это разговор должен быть только наш, — сказала я. — Спасибо, я справлюсь.
Он поцеловал меня в щёку.
— Звони, если что. Я рядом буду, в машине посижу.
Я вошла в кафе — небольшое, уютное, с запахом кофе и выпечки. Огляделась — и увидела его.
Боже. Как он постарел.
Сгорбленный, седой, с жёлтым, осунувшимся лицом. Куртка старая, заношенная. Руки дрожали, когда он поднимал чашку с чаем. Это был не тот крепкий, уверенный в себе мужчина, которого я помнила. Это был старик. Больной, одинокий старик.
— Танюша, — он поднялся, попытался улыбнуться. — Как же ты похорошела. Совсем не изменилась.
Врал. Я изменилась. Все мы изменились.
— Здравствуй, папа, — я села напротив, не сняв пальто. Будто подсознательно оставляла себе возможность быстро уйти.
Он смотрел на меня, и в глазах его плескалась надежда. Жалкая, отчаянная надежда.
— Ну что, решила? Примешь старика? — попытался он пошутить, но голос дрогнул.
Я молчала, просто смотрела на него. Изучала лицо, пытаясь найти там что-то знакомое, родное. Но видела только чужого человека. Чужого и несчастного.
— Папа, почему ты ушёл? — спросила я тихо. — Почему тогда, десять лет назад?
Он опустил глаза, пальцы сжались на чашке.
— Влюбился, — выдавил он. — Дурак старый. Встретил женщину, показалось — вот оно, счастье. Бросил всё, побежал за ним.
— И где оно, твоё счастье?
— Рассыпалось, — усмехнулся он горько. — Год мы прожили — она меня выгнала. Денег захотела, внимания, подарков. А я на пенсии, больной. Не нужен стал. Вот и оказался один.
Значит, год он был счастлив. Пока мама умирала. Пока я металась между работой, уходом за ней и попытками понять, как жить дальше. Он был счастлив.
— А остальные девять лет? — продолжала я допрос. — Почему не позвонил?
— Стыдно было, — он поднял глаза, и я увидела в них слёзы. — Таня, я понимал, что натворил. Как мне на глаза вам показываться? Я думал — устроюсь, встану на ноги, тогда и объявлюсь. Но не срослось. Всё катилось под откос. Работу потерял, здоровье посыпалось. И вот дошло до ручки. Совсем.
— Мама звала тебя перед смертью, — сказала я, и голос мой стал твёрдым, жёстким. — Она шептала твоё имя. Спрашивала, где ты. Я врала ей, что ты в командировке. А ты был со своим счастьем. Потом — один, но живой, здоровый. И молчал. Десять лет молчал.
— Прости, — прошептал он. — Таня, прости меня. Я всё понимаю. Я — сволочь, эгоист, плохой отец. Но я же не специально. Жизнь так сложилась.
Жизнь так сложилась. Как удобно. Не "я выбрал", не "я поступил подло" — а жизнь сложилась. Сама по себе.
— Папа, ты знаешь, сколько у меня внуков? — спросила я вдруг.
Он растерялся, заморгал.
— Ну... двое? Или трое?
— Четверо, — улыбнулась я печально. — Четверо внуков. Младшему два года. Его зовут Витя. В честь тебя, кстати. Настя настояла, сказала — всё-таки дед. А ты их даже на фото не видел. Не интересовался.
— Покажешь? — оживился он. — Таня, покажи внуков!
Я достала телефон, пролистала фотографии. Он смотрел жадно, по лицу текли слёзы.
— Красавцы какие... — бормотал он. — Господи, как похожи на тебя. А этот — вылитый я в детстве.
— Они тебя не знают, — сказала я, убирая телефон. — Для них ты просто имя. Дедушка Витя, который где-то живёт. Или жил. Они не спрашивают про тебя. Им не нужен дед, который исчез.
Он сник, сгорбился ещё больше.
— Я всё исправлю, — зашептал он. — Таня, дай мне шанс. Я буду хорошим дедом, буду помогать, с внуками сидеть. Только возьми меня. Молю.
И вот оно — то самое чувство, от которого я бежала всю неделю. Жалость. Огромная, всепоглощающая жалость. Передо мной сидел немощный старик, который просил последнего убежища.
Как я могу отказать? Какая я после этого дочь?
— Папа, — начала я, и голос задрожал. — Я прощаю тебя. Правда прощаю. Я не злюсь больше, не обижаюсь. Но я не могу взять тебя к себе.
Тишина. Он смотрел на меня, не веря услышанному.
— Как... не можешь? — пролепетал он. — Танюш, я же умираю!
— Папа, послушай меня, — я взяла его руку, холодную и сухую. — Эти десять лет я строила свою жизнь. Заново. После твоего ухода, после маминой смерти. Я научилась быть счастливой. У меня есть муж, который всегда рядом. Дети, внуки. Покой, которого я так долго добивалась. И я не хочу разрушать это. Даже ради тебя.
— Я не разрушу! — воскликнул он. — Таня, я тихонько, в уголочке...
— Разрушишь, — твёрдо сказала я. — Ты будешь болеть, требовать ухода, внимания. Серёжа не хочет тебя видеть — ты разбил мою семью, и он это помнит. Дети против. Да и я... папа, я устала. Я потратила столько сил, чтобы залатать дыры, которые ты оставил. И я не хочу снова.
— Значит, бросишь? — глаза его вспыхнули злостью. — Родного отца бросишь умирать?
— Ты бросил первым, — ответила я спокойно. — Я не обязана спасать того, кто сам выбрал уйти. Папа, я люблю тебя. Ты мой отец, и это не изменить. Но я больше люблю себя. Свою семью. Свой покой. И я выбираю их.
Он молчал. Потом откинулся на спинку стула, закрыл лицо руками.
— Значит, всё, — прохрипел он. — Конец.
— Нет, не конец, — я достала из сумки конверт, положила на стол. — Здесь деньги. Немного, но хватит на лекарства, на аренду получше. Я узнавала — в городе есть социальная служба, они помогают одиноким пожилым. Вот контакты. Я могу съездить с тобой, помочь оформить документы. Могу навещать иногда. Звонить. Но жить вместе мы не будем.
Он смотрел на конверт, не притрагиваясь.
— Откупаешься, значит, — желчно бросил он. — Деньгами совесть успокаиваешь.
— Может быть, — согласилась я. — Или просто пытаюсь помочь, не разрушая себя. Папа, я не святая. Я не могу пожертвовать всем ради тебя. Особенно после того, что было.
— Я же извинился!
— Извинения не отменяют прошлого. Не стирают боль. Папа, ты хочешь, чтобы я простила — я простила. Но прощение не значит, что я обязана забыть и принять тебя обратно, будто ничего не случилось. Случилось. И последствия — они останутся.
Он сидел, сгорбленный, постаревший ещё больше. И мне было его безумно жаль. Но я не отступала. Не могла. Впервые в жизни я выбирала себя — и это было страшно, больно, но правильно.
— Ты жестокая, — тихо сказал он. — Я не думал, что ты такая.
— Я научилась, — ответила я. — Ты научил меня, папа. Своим уходом. Спасибо за урок.
Встала, натянула перчатки. Он поднял голову, посмотрел на меня — и вдруг кивнул. Устало, обречённо.
— Ладно, — выдохнул он. — Понял. Сам виноват, что тут скажешь.
— Возьми деньги, — попросила я. — И контакты. Позвони мне через неделю, я помогу с оформлением. Правда помогу. Но по-другому.
Он взял конверт, спрятал в карман.
— Может, и правильно ты делаешь, — неожиданно произнёс он. — Таня, я и правда был плохим отцом. Эгоистом. Думал только о себе. А теперь пожинаю. Справедливо.
Я наклонилась, поцеловала его в лысеющую макушку.
— Прощай, папа. Звони.
Вышла из кафе, и слёзы хлынули сами собой. Я плакала — от облегчения, от боли, от освобождения. Серёжа выскочил из машины, обнял меня.
— Ну что? — спросил он тихо.
— Отказала, — всхлипнула я. — Серёж, я отказала родному отцу. Я ужасная дочь?
— Ты нормальная дочь, — он гладил меня по спине. — Которая имеет право на свою жизнь. Пойдём домой.
Дома пахло пирогами — Настя приехала, напекла. Внуки носились по квартире, смеялись. Жизнь продолжалась. Моя жизнь. И я не собиралась разрушать её ради призрака прошлого.
Вечером я сидела на кухне, пила чай. Телефон лежал рядом — я всё ждала, что папа позвонит, будет ругаться, умолять. Но он молчал. И это было правильно.
— Мам, ты не жалеешь? — спросила Настя, присаживаясь рядом.
Я задумалась. Жалею ли?
— Жалею его, — призналась я. — Но не жалею о решении. Настюш, я столько лет жила для других. Для мамы, для вас, для всех. А когда же для себя? Когда я могу сказать "нет" и не чувствовать себя чудовищем?
— Правильно, мам, — дочь обняла меня. — Ты сделала всё, что могла. Больше не обязана.
Не обязана. Странные слова. Но такие верные.
Прошла неделя. Странная, тревожная неделя. Я ждала звонка — он обещал же позвонить, чтобы я помогла с оформлением социальной помощи. Но телефон молчал. И с каждым днём я всё больше беспокоилась: а вдруг что-то случилось? Вдруг ему стало хуже? Вдруг я зря отказала, и теперь он где-то лежит один, умирает, а я...
— Таня, прекрати, — одёргивал меня Серёжа. — Ты же сказала — он должен позвонить сам. Позвонит, когда будет готов.
Но я не могла остановиться. Чувство вины грызло изнутри, не давало покоя. Я выполняла домашние дела словно на автомате: готовила, убирала, играла с внуками, улыбалась. А внутри сидел червь сомнения: правильно ли я поступила? Имела ли право отказать?
На восьмой день позвонила Ольга.
— Танька, ты сидишь? — голос сестры был напряжённым.
Сердце ухнуло вниз. Всё, подумала я. Он умер. Папа умер, а я отказала ему в последней просьбе. Теперь всю жизнь это будет со мной.
— Сижу, — прохрипела я. — Что случилось?
— Отец в больнице. Позвонил мне, представляешь? Сказал, тебя не хочет беспокоить. Попросил приехать.
— И ты поехала? — не поверила я.
— Поехала, — вздохнула Оля. — Дура старая. Поехала, посмотрела на него. Таня, он реально плох. Лежит, еле дышит. Но знаешь, что удивительно?
— Что?
— Он не жалуется. Не просит приехать насовсем. Просто попросил посидеть рядом часок. Мы поговорили. По-человечески впервые за десять лет.
Я молчала, переваривая информацию. Значит, он услышал. Понял. Не стал давить, манипулировать.
— И что дальше? — спросила я.
— Дальше он оформляется в дом престарелых. Государственный, но приличный. Я узнавала — там медсёстры круглосуточно, питание, уход. Говорит, на твои деньги первый взнос сделал. Спасибо тебе передавал.
Слёзы снова потекли по щекам. Почему я всё время плачу? Отказала — плачу. Узнала, что он устраивается сам — тоже плачу. Что со мной?
— Таня, он просил передать, — продолжала Ольга тише. — Сказал: "Скажи Тане, что она молодец. Правильно поступила. Я бы на её месте вообще денег не дал".
Я всхлипнула, зажала рот ладонью.
— Он хочет, чтобы ты приехала. Не жить, не ухаживать — просто навестить. Когда сможешь, если захочешь. Без обязательств.
— Приеду, — выдавила я. — Конечно, приеду.
Через три дня я стояла у дверей палаты областной больницы. Руки тряслись, во рту пересохло. Серёжа ждал внизу, у входа — я попросила его не подниматься. Это был мой разговор. Только мой.
Вошла. Папа лежал на кровати у окна, смотрел в потолок. Услышал шаги, повернул голову — и лицо его осветилось.
— Танюша... Приехала.
— Приехала, — я подошла, села на стул рядом. — Как ты?
— Живой пока, — усмехнулся он. — Таня, я думал там, в кафе. Долго думал. Ты права была. Я не имел права требовать после того, что сделал. Прости, что давил на жалость. Старый дурак.
— Папа...
— Нет, дай скажу, — он поднял руку. — Я плохо поступил тогда. И все эти годы поступал плохо. Бежал от ответственности, от стыда. А надо было просто позвонить, попросить прощения. Но я трус, Танюш. Всегда был трусом.
— Не надо, — я взяла его руку. — Всё уже позади.
— Ты дала мне денег, контакты дала. Помогла больше, чем я заслуживал, — продолжал он. — Спасибо. Я оформился в дом престарелых. Ничего так место, чистенько. Буду там доживать. А к вам — только в гости, если позовёте. Ненадолго. Чтобы внуков увидеть, с тобой чаю попить. Можно?
Я кивнула, не в силах говорить.
— Можно, — прошептала я. — Конечно, можно.
Мы сидели молча, держась за руки. И впервые за десять лет я почувствовала что-то похожее на мир. Не счастье, не радость — просто мир. Тихий, спокойный, без надрыва и требований.
— Таня, ты хорошая дочь, — сказал он тихо. — Лучше, чем я отец. И ты правильно сделала, что отказала. Надо уметь говорить "нет". Даже родителям, если они не правы.
— Мне было очень тяжело, — призналась я.
— Знаю. Но ты справилась. Ты сильная. Всегда была сильной.
Я уехала из больницы с лёгким сердцем. Впервые за долгое время — с лёгким. Вина отступила, растворилась. Я сделала всё правильно. Не бросила, но и не пожертвовала собой. Помогла, но в рамках своих возможностей и желаний. И это нормально. Это правильно.
Дома Серёжа встретил меня с вопросом в глазах.
— Как? — спросил он просто.
— Хорошо, — улыбнулась я. — Мы помирились. По-настоящему. Без обид и требований.
Он обнял меня, поцеловал в висок.
— Молодец моя.
Вечером я сидела на балконе, укутанная пледом, пила горячий чай. Внизу играли дети, где-то лаяла собака, проезжали машины. Обычная жизнь. Моя жизнь.
Телефон завибрировал — сообщение от Насти: "Мам, горжусь тобой. Ты показала, как надо любить себя и при этом оставаться человеком".
Я перечитала сообщение несколько раз. Любить себя и оставаться человеком. Да, именно это я и сделала. Не отвергла отца полностью, но и не позволила ему снова разрушить мой мир. Нашла баланс. Трудный, болезненный, но единственно возможный.
Прошёл месяц. Папу выписали, он переехал в дом престарелых. Я навещала его раз в две недели, привозила передачи, фотографии внуков. Мы разговаривали — о погоде , о прошлом, иногда молчали. И это было нормально. Не близко, но и не враждебно. Просто — как могло быть.
Однажды я привезла младшего внука, Витю. Папа расплакался, когда увидел его.
— Витька, — шептал он, гладя мальчика по светлым волосам. — Мой Витёк.
Внук смотрел на него серьёзно, потом вдруг обнял.
— Дедушка, не плачь, — сказал он своим детским голоском. — Бабушка говорит, взрослые тоже могут плакать, это нормально.
Я смотрела на них — старика и ребёнка — и понимала: это правильно. Не жить вместе, не тянуть на себе его немощь и болезни, но и не вычёркивать из жизни совсем. Давать ровно столько, сколько можешь без ущерба себе.
Серёжа как-то спросил меня:
— Ты не жалеешь, что не взяла его тогда?
Я подумала. Честно подумала.
— Нет, — ответила я твёрдо. — Если бы взяла, разрушила бы всё. Нас с тобой, покой в семье, своё здоровье. А так — я помогаю, но живу. И он понял урок. Наконец-то понял, что поступки имеют последствия.
— Ты мудрая женщина, Танюха, — улыбнулся муж.
— Не мудрая, — возразила я. — Просто научилась ценить себя. Поздно, конечно, но лучше поздно, чем никогда.
Папа прожил ещё полтора года. Умер тихо, во сне, в своей палате дома престарелых. Я была рядом — приехала днём раньше, какое-то предчувствие подсказало. Мы поговорили, он благодарил меня за всё, просил прощения ещё раз.
— Таня, я люблю тебя, — сказал он перед тем, как заснуть в последний раз. — Прости меня, дочка. За всё.
— Я простила давно, пап, — ответила я, держа его руку. — Спи спокойно.
На похоронах было немного людей — Ольга, мои дети, несколько соседей по дому престарелых. Я стояла у могилы и чувствовала не горе, а странное облегчение. Всё закончилось. Круг замкнулся. Папа ушёл, и на этот раз — навсегда. Но мы успели помириться, сказать важные слова, закрыть старые раны.
— Мам, ты держишься, — Настя обняла меня за плечи.
— Держусь, — кивнула я. — Знаешь, я горюю. Но не так, как когда мама умерла. Тогда была пустота, незаконченность. А сейчас — просто грусть. Нормальная, человеческая грусть.
Вечером, дома, я достала старый альбом с фотографиями. Вот папа молодой, красивый, держит меня на руках — мне года три. Вот мы всей семьёй на море. Вот он с мамой, они смеются. Было же хорошее. До того, как всё рассыпалось.
— Прощай, папа, — прошептала я, закрывая альбом. — Прости меня, если я была жестока. Но я не могла иначе. Я выбрала жизнь. Свою жизнь.
И в этот момент я поняла главное: любовь к родителям не обязана быть жертвой. Можно любить, помнить, помогать — но не ломать себя. Не отказываться от своего счастья ради чужой вины. Даже если этот "чужой" — родная кровь.
Прошло время. Жизнь вернулась в своё русло. Внуки подрастали, Серёжа возился в гараже, я пекла пироги и ходила с подругами на фитнес. Обычная, простая, спокойная жизнь. Моя жизнь, которую я отстояла.
Иногда я думаю: а если бы тогда, в кафе, я согласилась? Взяла бы папу к себе? Что бы было? И каждый раз отвечаю себе честно: ничего хорошего. Были бы скандалы, слёзы, болезни, усталость. Разрушенные отношения с мужем, обиды детей, моё собственное выгорание.
Я сделала правильный выбор. Трудный, но правильный.
И если когда-нибудь кто-то спросит меня: "Как ты могла отказать родному отцу?" — я отвечу спокойно: "А как я могла отказать самой себе? Разве я не имею права на свою жизнь?"
Имею. Мы все имеем. И это нормально — ставить границы, говорить "нет", выбирать себя. Даже когда речь о родителях. Даже когда давит вина. Даже когда кажется, что ты чудовище.
Ты не чудовище. Ты просто человек. Живой, с правом на счастье. И это — самое главное.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: