— Валер, ну куда ты третий свитер пихаешь, он же колом встанет под курткой! — Лена навалилась всем весом на туго набитый походный рюкзак, и молния, жалобно взвизгнув, всё-таки поддалась натиску.
Валера вытер испарину со лба тыльной стороной ладони, стоя посреди коридора в одних растянутых трениках, бледный и ссутулившийся. Всем своим видом он показывал, что на его плечи уже давит тяжесть предстоящей полярной ночи и нечеловеческих испытаний.
— Мать, ты не понимаешь, там минус сорок семь по прогнозу, это тебе не здесь — форточку закрыл и Ташкент. Там костей не соберешь, если экипировка дрянь и тело не греет.
Он тяжело вздохнул, картинно схватившись за поясницу, будто радикулит прихватил его заранее, из солидарности с будущими трудностями. Лена почувствовала привычный, въевшийся в подкорку укол вины за то, что она остается в тепле, с горячей водой и супермаркетом под боком.
А он — туда, в ледяную пустыню, гробить здоровье ради них, ради этой проклятой двушки, за которую банку платить еще лет семь.
— Я положила тебе с собой, Валер, вот тут в боковом кармане «Брауншвейгская», твоя любимая. И еще две тысячи, больше нет, правда, сама до аванса на пустой гречке буду сидеть.
Валера принял деньги с видом мученика, принимающего тяжкий крест, и спрятал купюры глубоко во внутренний карман, туда, где у него хранилось самое ценное — паспорт и потрепанная фотография дочери.
— Спасибо, Ленусь, спутниковую связь оплачу, как доберусь до базы. — Он чмокнул её в щеку сухими, шершавыми губами. — Но ты же знаешь, там вышки сдувает ветром, могу неделю не звонить, так что не паникуй. Я там здоровьем рискую, чтобы мы наконец вылезли из этой долговой ямы.
Он начал одеваться, и процесс этот был долгим, почти ритуальным: термобелье, флисовая кофта, сверху плотный рабочий комбинезон. Лена смотрела на него снизу вверх, как на героя, настоящего мужика, не то что у соседки Светки с шестого этажа — очередной одноразовый хахаль на кредитной иномарке.
Валера закинул рюкзак на плечо, крякнув от натуги, и шагнул в темный проем подъезда.
— Ну всё, с Богом, дверь на два оборота закрывай и никому не открывай, время сейчас страшное.
Дверь захлопнулась, щелкнул замок, и Лена прижалась лбом к холодному металлу, чувствуя, как внутри разрастается липкая тревога. Опять ждать, опять вздрагивать от каждого звонка и молиться, чтобы вертолет долетел нормально.
Она прислушалась к звукам в подъезде, пытаясь уловить удаляющиеся шаги мужа. Лифт загудел — старый советский механизм, мелодию которого она знала наизусть: кабина поехала вниз, и Лена машинально считала этажи по надрывному вою мотора.
Восьмой, седьмой, шестой... Клац.
Лифт остановился, двери с лязгом разъехались, потом съехались обратно, но мотор больше не заработал — кабина не поехала на первый этаж. Лена замерла посреди коридора: может, кто-то вызвал на этаже или он сам забыл что-то важное и сейчас вернется?
Но шагов на лестнице не было слышно, подъезд словно вымер. Она прошла на кухню, где на столе сиротливо стояла кружка Валеры с недопитым чаем и грязным следом от заварки на ободке.
Надо проверить баланс карты, вдруг ипотеку списали раньше срока? Она зашла в приложение банка, но на счету было пусто, хотя Валера клялся, что «северные» должны были упасть еще вчера вечером.
«Задержки, мать, бюрократия, бухгалтерия опять что-то напутала», — объяснял он, старательно пряча глаза. Решимость накатила внезапно, злая и колючая, заставив её схватить старый ежедневник и найти номер отдела кадров его фирмы.
Гудки шли долго, тягуче, пока наконец трубку не сняли.
— Алло, кадры, — голос на том конце был скрипучим и прокуренным, явно недовольным звонком.
— Здравствуйте, я супруга Валерия Синицына, бурильщик, он сегодня выехал на вахту, но деньги не пришли, я волнуюсь, может, реквизиты перепутали?
Повисла пауза, слышно было только, как женщина на том конце лениво стучит по клавишам клавиатуры.
— Синицын... Синицын... Валерий Петрович? Женщина, вы что, шутите надо мной?
— Нет, почему шучу... — голос Лены дрогнул и осел. — Он пятнадцать лет у вас работает.
— Уволен он по статье за пьянку на рабочем месте и хищение имущества еще в четырнадцатом году! Мы его десять лет в глаза не видели, вы бы еще про царя Гороха спросили.
Короткие гудки ударили по ушам, как звонкие пощечины, заставив Лену медленно опустить руку с телефоном. Десять лет лжи, десять лет она жила с призраком полярника, который «кормил гнус» в тайге.
В голове закрутился калейдоскоп воспоминаний: вот Валера приезжает «с вахты» загорелый посреди полярной ночи, объясняя это злым солнцем, отраженным от снега. Вот он привозит унизительно мало денег, ссылаясь на штрафы, кризис и сломанную технику.
Она экономила на колготках, штопала ему шерстяные носки и не лечила зубы, чтобы собрать ему на профессиональный спальник. В подъезде снова ожил лифт, кто-то поехал вверх, но Лена слушала не механический гул, а пустоту внутри себя.
Её взгляд упал на тумбочку в прихожей, где лежала связка ключей с брелоком в виде маленькой нефтяной вышки. Он забыл их в суете, оставил на полке под зеркалом, когда изображал спешку.
А еще там лежал его пуховик — тот самый, тяжелый, «непродуваемый», который он якобы собирался надеть уже в вертолете. «Оставь пока, я дурак, забыл в рюкзак утрамбовать, да и не влезет он, там выдадут казенный», — сказал он перед выходом.
Врать он разучился, или просто перестал стараться, считая её беспросветной дурой. Лена медленно встала, чувствуя, как ноги становятся ватными и чужими.
Она взяла пуховик, который показался тяжелым, как труп, и нащупала в правом кармане твердый предмет, оттягивающий ткань. Электрошокер мощного полицейского образца, который она сама подарила ему три года назад для защиты от медведей-шатунов.
Пальцы сомкнулись на ребристой холодной рукоятке. Она сунула ноги в тапочки и, не переодеваясь, прямо в домашнем халате поверх футболки вышла на лестничную клетку.
Лифт стоял на первом этаже, но он был ей не нужен. Она пошла пешком вниз, считая грязные ступени: восьмой, седьмой, шестой.
Здесь жила Светка, «маникюрша», разведенная веселая баба с пергидрольными волосами и вечным запахом ацетона из квартиры. Лена иногда заходила к ней за солью, и Светка всегда смотрела на неё с какой-то странной, блуждающей улыбкой, полной жалости.
Лена остановилась перед дверью общего тамбура на две квартиры — дверь была приоткрыта, осталась щель в пару сантиметров. На полу, прямо у порога Светкиной квартиры, валялись огромные треккинговые ботинки сорок пятого размера.
Шнурки были небрежно разбросаны по грязному кафелю, словно обувь срывали в дикой спешке. Это были ботинки Валеры, в которых он пятнадцать минут назад уходил «покорять Север».
Из-за приоткрытой двери квартиры донесся громкий, сытый, утробный хохот.
— Ой, Валерчик, ну ты даешь! — голос Светки звенел, как битое стекло. — А она что? Поверила про минус пятьдесят?
— Да она всему верит! — голос мужа звучал бархатно и расслабленно, совсем не так напряженно, как полчаса назад. — Я ей говорю: «Мать, ипотека!». А она мне колбасу сует, святая женщина, глупая, но святая.
Лена не чувствовала ни злости, ни боли, только ледяное спокойствие, словно ей сделали наркоз, но забыли выключить сознание. Она сжала в руке ключи, которые он забыл, но они были не нужны — дверь в квартиру Светки тоже оказалась не заперта.
Лена толкнула дверь, и та открылась бесшумно, как во сне, впуская её в коридор, пропитанный запахом жареной картошки и дешевых сигарет. В конце коридора горел свет, и она увидела Валеру, который сидел в кресле, развалившись, как падишах.
На нем были только семейные трусы в горошек и растянутая майка, а на коленях лежала доска с нарезанной колбасой — той самой, «Брауншвейгской». Он закидывал в рот кружок за кружком, запивая чем-то из запотевшей рюмки, пока Светка массировала ему плечи.
— Светуль, — прочавкал Валера, не видя Лену, стоящую в тени. — Ты скажи своей дуре-соседке, чтоб в следующий раз салями брала, а не сервелат, жирновата эта. На Севере вкусы меняются, понимаешь?
Он захохотал, запрокинув голову, и кадык на его шее задергался в такт смеху. Это был конец, тот самый Рубикон, после которого возврата к прошлой жизни уже не существует.
Лена сделала шаг вперед, выходя на свет, и тяжелый зимний пуховик мужа волочился по полу в её левой руке. Валера поперхнулся, кусок колбасы выпал изо рта, а глаза его округлились, став похожими на два вареных яйца.
Светка взвизгнула и отпрыгнула к окну, судорожно прикрывая грудь руками.
— Л-лена? — прохрипел Валера, пытаясь прикрыться доской с колбасой и встать, но ноги запутались в пледе. — Ты... ты чего? Ты почему не дома?
Лена молчала, медленно поднимая правую руку, в которой черным хищным жуком лежал электрошокер.
— От медведей, говоришь? — тихо спросила она, и палец лег на красную кнопку предохранителя.
— Ленка, стой, это не то, мы просто... Я сейчас всё объясню! — Валера выставил вперед ладони, перемазанные жиром, и на его лбу выступила испарина настоящего животного страха. — Не дури, это шутка, розыгрыш!
Она нажала на кнопку «Пуск», и сухой резкий треск электрического разряда разорвал воздух, заглушая его жалкий лепет.