Дарья Десса. Авторские рассказы
Котяра
Васька Григорьев пришёл с работы поздно – смена на лесопилке нынче затянулась. Ноги гудели, в спине стреляло, хотелось одного: плюхнуться на диван и не шевелиться. Но едва переступил порог, жена Нюра на него как накинулась:
– Васька, кот-то наш совсем плох! Третий день ничего не ест, не пьёт. Лежит в коробке, глаза закатил. Помирать, видать, собрался.
Василий махнул рукой, скинул с себя робу пропахшую смолой и опилками:
– Да ладно, Нюрк. Само пройдёт. Коты – они живучие. Небось чего не то слопал, вот и крутит его. Отлежится.
А кот их, Рыжик звали, и правда был не кот, а полноценный член семьи. Взяли котёнком семь лет назад, когда дочка Ленка маленькая ещё была. Рыжий такой, полосатый, морда хитрая, глаза зелёные – во, как рублём просекают. Умный до невозможности. Бывало, Василий с ночной смены придёт, а Рыжик уже у двери сидит, встречает. Знал, когда хозяин возвращается.
Нюра всё причитала, к коту подходила, гладила его – лежал он в картонной коробке у батареи, свернувшись клубком. Шерсть свалялась, бока впали так, что рёбра торчат. Дышал тяжело, с присвистом.
– Может, к ветеринару свозить? – робко предложила Нюра.
Василий поморщился. Ветеринар – это ж в районный центр ехать, километров тридцать. Автобус раз в день ходит, да и тот не всегда. А на машине – бензин нынче в копеечку влетает. Да ещё за приём заплатить надо, за лекарства. Деньги-то не лишние, а тут как раз техосмотр на подходе, машину на ремонт ставить надо.
– Погодим ещё, – буркнул он. – Авось обойдётся.
Дни шли. Рыжик не поправлялся – наоборот, худел прямо на глазах. Шерсть потускнела, свалялась в комки. Глаза ввалились, смотрел тускло, будто сквозь Василия. Лежал всё время, даже не пытался встать. Только дышал, еле-еле. Ленка, дочка их четырнадцатилетняя, каждый вечер к коту подходила, гладила, шептала что-то. Однажды Василий видел – плачет, утирает слёзы рукавом. Сердце кольнуло.
Нюра совсем извелась. По дому ходит, вздыхает, к Рыжику каждые полчаса подбегает – живой ли ещё. На Василия смотрит с укором, а он отводит глаза. Понимает же – везти надо, а жалко. Не денег даже, хотя и их тоже. Жалко сил, времени и признавать, что отступать некуда.
На четвёртый день утром Нюра сказала твёрдо:
– Всё, Васька. Везём. Хоть что-нибудь сделаем, а то так и помрёт у нас на глазах.
Муж вздохнул, но спорить не стал. Взял старое одеяло, аккуратно завернул Рыжика – кот даже не мяукнул, только глаза чуть приоткрыл, – посадил на заднее сиденье своей древней «шестёрки». Нюра рядом села, животину на руках держала. Поехали.
Ветклиника в райцентре помещалась в старом деревянном бараке рядом с рынком. Пахло псиной, хлоркой и чем-то кислым. В коридоре на лавке сидела баба с курицей под мышкой, мужик держал пса на верёвке – овчарку облезлую, которая скулила и косилась на дверь.
Приняли их не сразу – очередь. Просидели больше часа. Василий нервничал, курил у входа одну за другой. Нюра Рыжика не выпускала из рук, гладила, шептала:
– Потерпи, котик, потерпи. Сейчас доктор посмотрит, полечит.
Доктор оказался молодой – девушка лет двадцати пяти, в белом халате, волосы в хвост стянуты. Лицо строгое, усталое. Взяла Рыжика, положила на стол, начала ощупывать. Послушала его каким-то приборчиком – стетоскопом, что ли. Глаза осмотрела, пасть раскрыла. Лицо у неё становилось всё мрачнее.
– Анализы надо сдать, – сказала наконец. – Но и так видно – дело плохо. Почки отказывают, печень, похоже, тоже. Почему раньше не привезли?
Нюра всхлипнула, отвернулась. Василий стоял, мялся с ноги на ногу.
– Ну думали, само пройдёт...
Доктор посмотрела на него так, что Василий сразу помолчал.
– Само не проходит, – отчеканила она. – Животное страдает. Надо лечить. Но, честно говоря, шансов немного.
Кровь взяли. Анализы обещали через три дня. А пока – капельницы каждый день, уколы, таблетки. Прописали целый мешок лекарств, показали, как колоть. Василий расплатился – чек смял в кулаке, в карман сунул, чтобы Нюра сумму не видела. Почти четыре тысячи вышло. А это ж полторы его смены на пилораме.
Поехали домой молча. Нюра Рыжика на коленях держала, по шерсти гладила. Василий за рулём сидел, хмурый, курил, окно приоткрыл. Думал.
Три дня ездили в клинику. Туда-обратно, час в очереди, капельница полчаса. Времени уходило море. На работе начальство уже косо смотреть стало – то опоздает, то раньше уйти просит. А дома ещё хуже: Рыжик не поправлялся. Лежал всё в той же коробке, глаза не открывал почти. Только дышал – хрипло, трудно.
На третий день анализы пришли. Доктор позвала их в кабинет, посадила. Лицо у неё было каменное.
– Результаты плохие, – сказала без обиняков. – Почечная недостаточность в запущенной стадии. Печень тоже поражена. Кот долго не протянет. Может, неделя, может, две. Будет мучиться.
Нюра заплакала – сначала тихо, потом громче. Василий сидел, смотрел в стол. В груди что-то сдавило, горло перехватило.
– Мы можем ещё две недели продолжать лечение, капельницы, уколы, – продолжала доктор. – Но это дорого, мучительно для животного, и результата, скорее всего, не будет. Я бы рекомендовала... эвтаназию. Усыпить. Гуманнее так. Он не будет страдать.
Слово это – «эвтаназия» – прозвучало, как приговор. Нюра всхлипывала, платок к лицу прижала. Василий молчал. В голове мыслей – рой. Деньги кончаются. Кот всё равно помрёт. Зачем мучить? А с другой стороны – как же так? Член семьи, семь лет вместе прожили. Как его усыплять?
Доктор ждала ответа, смотрела строго, но с пониманием. Видела она всякое, конечно. Не впервой.
Но тут Василий поднял голову, посмотрел ей в глаза и сказал твёрдо:
– Не надо усыплять.
Доктор удивилась:
– Но он будет страдать...
– Пусть страдает, – перебил Василий. – Но дома. Своей смертью помрёт, если помрёт. А усыплять не дам. Это не по-людски.
Нюра на него посмотрела сквозь слёзы – удивлённо так, будто впервые мужа увидела. Доктор пожала плечами:
– Ваше право. Но я предупредила.
Поехали домой. Василий молчал всю дорогу, курил. Нюра Рыжика прижимала к себе, качала, как ребёнка. Дома положили его в коробку. Ленка из школы пришла, к коту подсела, гладит, плачет. Вся семья собралась – и все молчат. Что тут скажешь?
Вечером Василий сидел на кухне, пил чай. Думал. Во сколько всё это влетело? Больше пяти тысяч, наверное. А толку – никакого. Кот умирает. Может, и правда усыпить надо было? Избавить от мук?
А потом Ленка на кухню зашла. Глаза красные, лицо заплаканное.
– Пап, – говорит тихо. – А давай я ему корм куплю? Его любимый. «Кошкас» с курицей. Может, поест?
Василий хотел сказать: да какой корм, дочка, не до того ему. Но посмотрел на неё – стоит, надеется. И не смог отказать.
– Давай, – кивнул. – Сходи в магазин.
Ленка мигом оделась, побежала. Через полчаса вернулась с пакетом корма. Пришла в комнату, где Рыжик в коробке лежал. Открыла пачку, насыпала в миску горсточку. Поставила рядом с мордой.
– Рыжик, ну поешь, ну попробуй хоть.
Кот лежал не шевелясь. Потом – медленно-медленно – приподнял голову. Понюхал. И стал есть.
Ел медленно, с трудом. Каждую гранулу жевал долго. Но ел. Съел пять-шесть штучек и снова голову опустил.
Ленка кинулась к родителям:
– Мам, пап! Он ест! Рыжик ест!
Нюра не поверила сначала, подбежала. Правда – миска пустеет потихоньку. Кот ест. Слабо, но ест. У неё слёзы хлынули – но уже другие, не горькие.
Василий стоял в дверях, смотрел. И тоже почувствовал – что-то внутри екнуло, ослабло. Надежда.
С того вечера началось. Рыжик стал потихоньку есть. Сначала по чуть-чуть – пять гранул, десять. Потом больше. Через три дня уже сам к миске подползал. Через неделю – встал на лапы. Шатался, но встал. Ещё через неделю – дошёл до лотка сам. А там уже и пить начал, и мыться.
Прошёл месяц. Рыжик шерсть начал отращивать – блестящую, рыжую. Глаза снова заблестели. Бока округлились. Ещё месяц – уже по дому бегает, на подоконник запрыгивает, птиц за окном высматривает. Как прежде.
Василий на него смотрел и диву давался. Вот ведь живучий какой. Врачи говорили – не жилец. А он взял и вытянул. Сам, своими силами. Потому что захотел. Или потому что Ленка ему корм принесла? Или потому что Василий не дал усыпить?
Однажды вечером Василий сидел на кухне. Рыжик запрыгнул к нему на колени, свернулся клубком, замурлыкал. Василий погладил его по тёплой, мягкой спине. Кот подставил голову, зажмурился от удовольствия.
– Живёшь, котяра, – сказал Василий вслух. – Живёшь, зараза. Молодец.
Нюра вошла на кухню, увидела их так сидящих – мужа с котом на коленях. Улыбнулась.
– Васька, а ты знаешь, – говорит, – ты тогда правильно сделал. Что не дал усыплять.
Василий пожал плечами:
– Да я и сам не знаю, правильно али нет. Но как-то не по душе мне это дело – усыплять. Пусть уж как получится.
– А получилось хорошо, – сказала Нюра. – Вон, живой, здоровый. Ленка так счастлива!
Василий кивнул. Рыжик мурлыкал на коленях – громко, довольно. За окном темнело, фонарь на столбе зажегся. В доме было тепло, тихо. Жена хлопотала у плиты. Дочка в комнате уроки делала. Кот живой, вернулся к ним.
И Василий вдруг подумал: а ведь и правда – не всё в жизни деньгами меряется. Не всё врачи знают. Бывает, человек – или кот – сам решает, жить ему или нет. И если решил жить – то никакие диагнозы не помеха.
Он почесал Рыжика за ухом, и тот довольно прищурился.
– Ты это, котяра, не болей больше, – сказал Василий тихо. – Живи. Мы тут без тебя тоскуем.
Рыжик мяукнул – коротко, утвердительно. Будто понял.
И Василий улыбнулся. Первый раз за все эти недели.
* * *
Прошло полгода. Рыжик окончательно оправился, стал даже толще прежнего – Нюра его закармливала, жалела. Носился по дому как угорелый, гонял мух, на шторы лазил. Василий иногда на него смотрел и головой качал: точно не тот кот, что в коробке умирал. Другой будто.
Как-то раз встретил Василий того самого ветеринара – молодую докторшу – в магазине. Она его сразу узнала:
– А, это вы! С рыжим котом. Ну что, усыпили?
Василий усмехнулся:
– Нет. Не усыпили. Живой он, здоровый. Бегает.
Докторша удивилась, брови подняла:
– Да ну? Не может быть! У него же почки отказывали...
– А вот может, – сказал Василий. – Корм ему любимый дали, и пошло-поехало. Два месяца на поправку ушло, но теперь – как огурчик.
Докторша задумалась, помолчала. Потом говорит:
– Бывает такое. Редко, но бывает. Организм мобилизуется, сам себя лечит. Или просто воля к жизни сильна. – Она посмотрела на Василия внимательно. – Вы молодец, что не согласились усыплять. Дали ему шанс.
Василий пожал плечами:
– Да я тоже не понимаю теперь, чего вы сразу усыплять предлагали. Надо было шанс дать.
Докторша вздохнула:
– Мы даём шанс, когда он есть. А когда анализы показывают безнадёгу – зачем мучить? Так думаем. Но, видимо, не всегда анализы правду говорят. Или не вся правда в анализах.
Она помолчала ещё, потом добавила:
– Приведите его как-нибудь на осмотр. Интересно посмотреть, как он там внутри.
Василий пообещал, но не привёл. Зачем? Кот здоров, бегает, ест. Не надо его лишний раз тормошить.
Дома он рассказал Нюре про встречу. Нюра покачала головой:
– Вот и говори после этого про врачей. То смерть сулят, то удивляются, что живой.
– Да ладно, Нюрк, – усмехнулся Василий. – Они по науке действуют. Книжки им так говорят. А жизнь – она иногда не по написанному идёт.
Ленка, услышав разговор, сказала:
– Я знаю, почему Рыжик выжил.
– Почему? – спросили родители хором.
– Потому что мы его любим. А он нас. И не хотел нас бросать.
Василий и Нюра переглянулись. Ленка, конечно, ещё мала, наивная. Но, может, она и права. Может, любовь – она и правда сильнее анализов и диагнозов. Кто знает?
Рыжик в этот момент прошёл по кухне, хвост трубой, остановился у миски, похрустел кормом. Потом подошёл к Василию, потёрся о ногу, замурлыкал.
Василий наклонился, почесал его за ухом.
– Живи, котяра, – сказал он негромко. – Живи долго.
И подумал про себя: а ведь оно и есть – жизнь штука непредсказуемая. Никогда не знаешь, как повернётся. Может, кто-то другой усыпил бы кота, пожалел бы денег, времени, нервов. А он, Василий, не усыпил. Дал шанс. И кот этим шансом воспользовался. Может, и людям надо так же – давать шанс? Не списывать раньше времени, не хоронить заживо. Кто знает, на что человек способен, если ему не мешать, если поддержать.
Рыжик мяукнул, спрыгнул с колен, убежал в комнату. Василий посмотрел ему вслед, усмехнулся.
– Философ я, видать, стал, – сказал он Нюре. – От кота.
Нюра засмеялась:
– Ну и ладно. Философствуй на здоровье. Лишь бы Рыжик наш жив был.
– Будет, – твёрдо сказал Василий. – Теперь уж точно. У него ещё восемь жизней осталось.
И был прав.