— Но ведь он твой бывший муж, — упорствовала свекровь, тяжело опускаясь на стул. — Как ты смогла не помочь ему?
Часы на стене отмеряли секунды громче обычного, будто спорили с ней. На плите тихо булькал суп, пахло лавровым листом и жареным луком. Я смотрела на свои ладони — красные от горячей воды и посуды — и молчала.
— Он отец твоей дочери, — продолжала она, поправляя аккуратно уложенные волосы. — Неужели тебе совсем не жалко?
Слово «жалко» будто ударило в солнечное сплетение. Я медленно выдохнула и открыла окно: в кухню ворвался сырой вечерний воздух, запах мокрого асфальта, далёкое урчание автобуса.
— Тёте Люде… — я всё никак не могла привыкнуть называть её «мама», хотя мы жили уже вместе с её сыном несколько лет. — Я не могла соврать.
Она вспыхнула:
— Да кто тебя просит врать? Просто сказать, что он был с тобой в ту ночь! Одно предложение, одна фраза — и человека не посадят!
Я закрыла глаза. Эта «одна фраза» уже однажды изменила мою жизнь.
Я вспомнила тот вечер много лет назад. Тогда с бывшим мужем мы ещё жили в его квартире. Лампа под потолком мерцала, на диване — аккуратно сложенный плед, на журнальном столике — остывший чай с лимоном. Я нашла в кармане его куртки помаду — чужую, пахнущую сладкой клубникой. Он смотрел прямо в глаза и спокойно говорил:
«Это твоя. Ты забыла?»
И свекровь, та же самая, сидела в нашем кресле и уверяла:
«Не придумывай. Мужчина задержался на работе. У всех женщин бывают фантазии».
Им было так удобно, что я сомневалась в себе, а не в нём. Один раз я уже «помогла», промолчав, когда видела на его шее чужой след от помады, когда находила в машине золотистый волос, не мой. Я помогала ему сохранять видимость приличной семьи, пока сама медленно исчезала.
— Он просил меня соврать в суде, — твёрже сказала я, возвращаясь из воспоминаний. — Сказать, что в ночь аварии он был у нас, укладывал дочь спать. Но он не был у нас. Он даже не позвонил.
Свекровь раздражённо постучала пальцами по столу. Ногти у неё были ухоженные, с прозрачным лаком. Дом всегда пах дорогим мылом и свежей выпечкой, шторы висели идеально ровно, ни соринки. В этом лоске не было места правде.
— Ты понимаешь, что ему грозит? — она понизила голос, будто стены могли разболтать наш разговор. — Он же не нарочно. Ты могла бы сказать, что ошиблась со временем. Ну испугалась, перепутала.
— А когда он уезжал на несколько дней «в командировку», а на самом деле жил у другой женщины, — тихо спросила я, — тоже я «перепутала»? Когда дочь с температурой ждала отца, а он выключал телефон?
Из гостиной долетел смех моего нынешнего мужа и нашей дочери. Они что-то смотрели по телевизору, и время от времени раздавался звонкий детский хохот. Этот смех резал по нервам: две мои жизни встретились под одной крышей и не хотели уживаться.
— Это было давно, — отмахнулась свекровь. — Люди ошибаются. Ты же сама говоришь, что живёшь сейчас хорошо. У тебя новый муж, новая семья. Ну помоги уже тому, прошлому. Это всего лишь слова.
Я повернулась к ней:
— А вы знаете, что он приходил ко мне неделю назад? — спросила я. — Прямо сюда, в этот дом. В куртке, пропахшей чужими духами. И сказал: «Ты же не хочешь портить свою красивую жизнь? Просто подтверди, что я был тут. Тебе всё равно, а мне спасение».
Свекровь резко подняла на меня глаза.
— И что? — прошептала она.
— Я спросила, не стыдно ли ему. Он усмехнулся и сказал: «Ты всегда была мягкой. Ты не сможешь отказать».
На плите тихо шипела убавленная до минимума горелка. Капля супа убежала и зашипела на металле, запах пригорелого лука разрезал уютный аромат.
— И я впервые в жизни отказала ему, — продолжила я. — Потому что помогать человеку, который привык прикрываться женщинами, как щитом, — это не помощь. Это соучастие.
Свекровь долго молчала. В кухню доносился шорох мультика из гостиной, шелест страниц — муж, наверное, листал журнал. Где-то в доме тихо гудел холодильник, мерно тикали часы. Всё было так обыденно, словно судьба человека не решалась за этим столом.
— Он же всё равно останется отцом твоего ребёнка, — наконец сказала она, но голос её осип. — Ей потом скажут, что мать не помогла её отцу…
Я сжала пальцами чашку с чаем. От горячего фарфора стало больно ладоням, но я не отдёрнула рук.
— Ей скажут правду, — ответила я. — Что её отец много раз выбирал себя, а не её. Что мать одна возила её по врачам, водила на занятия, сидела ночами, когда она плакала. И что в какой-то момент мать выбрала не врать. Не покрывать чужую слабость.
Свекровь резко встала. Стул скрипнул, ножки задели кафель. Она выглядела старше, чем утром: опустившиеся плечи, дрожащие пальцы.
— Ты ожесточилась, — прошептала она. — Раньше ты была другой.
— Раньше я жила, стараясь всем понравиться, — тихо сказала я. — А потом поняла, что под красивой обёрткой у нас дома всегда было предательство. Ваш сын изменял мне, лгал. Вы делали вид, что этого нет. Вы хотите, чтобы я снова притворилась. Но я больше не могу.
За дверью послышались шаги мужа.
— Мам, суп не убежал? — весело крикнул он из коридора. — Пахнет на весь дом.
Свекровь провела ладонью по лицу, как будто стирала с него разговор, и натянула привычную улыбку.
— Всё в порядке, — ответила она. — Мы просто беседовали.
Она направилась к выходу, но у самого порога остановилась и, не оборачиваясь, сказала:
— Если с ним что-то случится, ты не забудешь этот день.
Дверь мягко щёлкнула. Я осталась на кухне одна. Окно было приоткрыто, и в комнату тянуло влажным ветром и дымком из соседних домов. В этом воздухе было больше правды, чем во всех наших семейных разговорах.
Я наложила суп в три тарелки и поставила их на поднос. Руки дрожали, ложки звенели о фарфор. В груди жгло чувство вины, боли, освобождения — всё сразу.
Я знала: у этого выбора будет цена. Но впервые за много лет я не предала саму себя.