Когда мне позвонили из конторы и сказали, что тётя переписала на меня свою однокомнатную квартиру, я сидела на кухне, помешивала дешевый кофейный напиток в чашке и слушала, как в коридоре тихо поскрипывает наш старый шкаф. Запах дешёвого порошкового какао, газеты на подоконнике, капающие с подтекающего крана капли — вся эта наша привычная теснота вдруг стала казаться временной. Как будто кто‑то приоткрыл форточку в новую жизнь.
Я шла домой от трамвайной остановки и всё представляла: светлые стены, шторы в цвет весенней листвы, маленький уголок под будущее детское место. Снег под ногами поскрипывал, от чужих кухонь тянуло жареной картошкой и лавровым листом, и я впервые за много лет не думала, как мы будем платить за съёмное жильё в следующем месяце.
Дверь в нашу квартиру, как всегда, заела, я толкнула её плечом, вошла — и меня накрыло знакомым запахом: подгоревшие макароны, стиральный порошок и мужской одеколон. На кухне гудела вытяжка, на плите что‑то громко булькало, а Саня сидел за столом в своей растянутой футболке и листал телефон.
— Сань, — у меня даже голос дрогнул. — Представляешь… тётя Валя оставила мне квартиру.
Он поднял глаза. Взгляд вроде бы тёплый, родной, но в нём что‑то сразу щёлкнуло, как выключатель над головой.
— Отлично, что тебе досталась квартира! — обрадовался муж так, будто это он её получил. Ложка выпала у него из пальцев и звякнула о тарелку. — Отдадим её моей сестре, ей сейчас нужнее, чем нам.
Я сначала даже не поняла смысл слов. Как будто в комнате вдруг стало слишком тихо: только капли в раковине да шорох автобуса за окном.
— В смысле… отдадим? — спросила я, вцепившись пальцами в спинку стула. Дерево под ладонями было шершавым, облупившийся лак царапал кожу.
— Ну как, — Саня уже поднялся, зашагал по кухне, борщ на плите плескался и брызгал на стену. — Ты же сама видела, как Лена с ребёнком ютится у нашей матери. В одной комнате, без угла. Им сейчас куда тяжелее, чем нам. Мы с тобой молодые, заработаем ещё, а у неё жизнь не сложилась. Ты же добрая у меня, понимающая.
От его слов в груди что‑то болезненно сжалось. Радость, которая только что разливалась по всему телу тёплой волной, будто вытянули шприцем.
— Саня, но… это же тётина квартира. Она мне её оставила, понимаешь? — я пыталась говорить спокойно, хотя голос уже начал предательски дрожать. — Может, мы… поможем по‑другому? Дадим им пожить на время. Или будем брать с них совсем немного за проживание…
Он махнул рукой, даже не дослушав.
— Нет, так нельзя. Либо по‑честному, либо никак. Оформим дарственную на Лену — и всё. Будем знать, что сделали большое дело. Представляешь, как она обрадуется! Ты же не жадная у меня? — он посмотрел испытующе, прищурившись. — Я всем скажу, что это наше общее решение.
Слово «жадная» резануло, как ножом по стеклу. Я вспомнила мамино: «Главное — не будь мелочной, люди важнее денег». В голове всплыла тётя Валя, её ладони, пахнущие хлебом и мылом, её тихий голос: «Живи для себя, девочка, не растворяйся в чужих желаниях».
Я открыла рот, чтобы сказать «нет», но язык словно прилип к нёбу. Перед глазами — Санино лицо, уставшее после работы, его любимая сестра Лена, её худенький мальчик, играющий на полу с машинкой, их крохотная кровать в углу комнаты у свекрови. И как‑то вдруг стало стыдно даже подумать о себе.
— Я… не знаю, — выдохнула я. — Надо подумать.
— О чём тут думать? — он уже прибавил в голосе. — Ты что, хочешь оставить родного человека в беде, когда тебе так повезло? Я бы на твоём месте даже не задумывался.
Он сел напротив, его дыхание пахло чесноком и укропом, которые только что резал в салат. За стеной соседи включили музыку, приглушённый гул басов пробирался в нашу кухню, а у меня в голове всё сильнее шумело от внутреннего спора.
На следующий день мы поехали к свекрови. В прихожей пахло капустой и старыми коврами, под ногами скрипел линолеум. Лена выскочила к нам в коридор, вытирая о фартук мокрые руки.
— Ну что, вы ей сказали? — радостно спросила она, даже не взглянув на меня. — Мама, они согласились!
Свекровь вышла из комнаты, поправляя платок.
— Я знала, что у нас невестка золотая, — сказала она, глядя не мне в глаза, а куда‑то мимо, уже мысленно расставляя мебель в чужой квартире. — Бог ей ещё воздаст.
Они сели на кухне, зашумели, заговорили о том, какие шторы повесить, куда поставить детскую кроватку. Лена достала из шкафа какие‑то старые журналы с картинками комнат и стала водить пальцем по фотографиям. Меня никто не спросил, как выглядит та квартира, на каком она этаже, нравится ли мне район. Я сидела на табуретке у двери и чувствовала себя лишней в разговоре о том, что должно было быть моим новым домом.
Саня приобнял меня за плечи, слегка сжав пальцами.
— Ты не переживай, — прошептал он. — Мы потом себе что‑нибудь купим. Главное сейчас — помочь.
Вечером я долго не могла уснуть. В комнате тихо тикали часы, из окна тянуло холодом, батарея чуть потрескивала, нагреваясь. Я лежала и слушала его ровное дыхание рядом и вдруг ясно поняла: он ни разу не сказал «твоё». Только «отдадим», «поможем», «мы решили». Как будто моего решения и не существовало.
В контору мы пришли через неделю. Запах бумаги и краски, блеклые стены, шуршащие папки. Ручка в моей руке была прохладной, металлической, пальцы вспотели так, что я еле её удерживала. Нотариус что‑то монотонно зачитывал, его голос сливался с урчанием старого обогревателя в углу.
— Даритель… — он называл моё имя. — Безвозмездно передаёт…
Каждое слово будто вбивало гвоздь в крышку невидимого ящика, куда складывали мои надежды. Перед глазами снова встала тётя Валя: маленькая, в своём вязаном жилете, как она протягивает мне ключи и говорит: «Хочу знать, что у тебя будет угол. Чтобы не по чужим углам».
— Распишитесь здесь, — нотариус подвинул бумагу ближе.
Саня смотрел так, будто от этой подписи зависела его жизнь. Лена, нарядная, в новом платье, даже духами благоухала до сладкого тошнотворного запаха. В этом запахе я вдруг ощутила себя вещью, которую тихо перекладывают из одной коробки в другую.
Ручка коснулась бумаги, чернила немного растеклись. Я сделала одну короткую черту… и отдёрнула руку.
— Я не буду подписывать, — сказала я неожиданно даже для самой себя. Голос сначала сорвался, но потом окреп. — Эта квартира — память о моём человеке. Я не готова отдать её. Помогать можно по‑разному, но не ценой самого себя.
Тишина повисла тяжело, как мокрое одеяло. Нотариус поднял брови. Лена побледнела, губы задрожали.
— Ты с ума сошла? — прошипел Саня, сжав зубы. — Мы же договорились.
— Мы… не договаривались, — я почувствовала, как дрожь изнутри сменяется какой‑то странной ясностью. — Ты решил за меня. А я просто боялась сказать «нет».
Я встала. Стул скрипнул по полу так громко, что я вздрогнула. Сердце колотилось, как молоток. Но внутри неожиданно стало тихо.
Дорогу домой я почти не помню. Помню только запах холодного воздуха, мокрый снег под ногами и странное чувство свободы, смешанное с болью. Дома Саня кричал, обвинял меня во всех грехах, называл эгоисткой. Я молчала, складывала в сумку свои вещи. Каждая рубашка, каждая чашка, завернутая в полотенце, напоминала, как часто я отдавала своё ради чужого спокойствия.
Когда за мной закрылась дверь, в подъезде пахло сыростью и хлоркой. Где‑то наверху хлопнула ещё одна дверь, ребёнок заплакал. Я стояла на лестничной клетке с сумкой в руке и понимала: квартиру можно потерять или сохранить, но если отдать себя целиком, обратно уже не соберёшь.
Сейчас я живу в тётиной квартире. Стены ещё не покрашены, обои местами отходят, по утрам слышно, как сосед сверху двигает стул. Но когда я мою полы и чувствую запах чистой воды и дешёвого мыла, я знаю: это мой дом. Не потому, что он записан на меня в бумагах, а потому, что я впервые в жизни выбрала себя.
И если меня спрашивают, не жаль ли, что из‑за этой квартиры я потеряла мужа, я вспоминаю его фразу: «Отдадим её моей сестре, ей сейчас нужнее, чем нам». И думаю: как хорошо, что вовремя поняла — там, где твоим считают только то, что можно отдать, тебе самому места нет.