Теперь каждый платит за себя, – сказал он, доедая стейк, который я только что оплатила своей картой. – Хватит сидеть на моей шее.
Он произнёс это буднично, почти лениво, прожёвывая сочный кусок мяса. Нож тихо звякнул о тарелку, по залу тянуло жареным, пригоревшим жиром и сладким запахом ванили от чьего‑то десерта. Музыка фоном, чужие голоса. И будто всё нормально: уютный вечер мужа и жены.
Только вот внутри у меня что‑то хрустнуло, как тонкое стекло.
Я смотрела на этот стейк, на румяную корочку, на розовый сок, стекающий по вилке, и вспоминала, как ещё вчера доедала за дочкой остывшую кашу, потому что жалко выбрасывать. Как мерила продукты по акции, по весу, по сроку годности. Как стирала вручную ползунки, потому что в машинке сломался режим, а мастер, по его словам, «подождёт, мы сейчас не тянем лишние траты».
Мой муж сидел напротив, в свежей рубашке, от него пахло дорогим древесным запахом, на запястье поблёскивали новые часы. Я знала, сколько они стоят, просто случайно увидела в его телефоне сообщение с чеком. Он тогда сказал, что это «деловой подарок партнёрам». Оказалось, что подарок – себе.
– На чьей шее, Саша? – мой голос прозвучал тихо, но хрипло. – Я же заплатила сейчас.
Он поморщился, словно я испортила ему вкус мяса.
– Ты не понимаешь, – сказал, не глядя. – В целом. По жизни. Я работаю, я зарабатываю. А ты дома. С ребёнком. Это, конечно, важно, но… Мы же взрослые люди. Надо учиться не висеть на одном человеке.
Слово «дома» прозвучало, как приговор. Как будто я просто лежу на диване, а не вскакиваю по ночам по десять раз, не засыпаю сидя, прислонившись к стене в коридоре, пока стиральная машина гудит, как самолёт.
Я машинально поправила прядь волос. На пальцах пахло детским кремом и стиральным порошком. В ушах зазвенели его же слова, сказанные когда‑то давно, другим тоном, другим человеком:
«Не переживай, Марина, – шептал он мне в роддоме, целуя в лоб. – Пока малыш маленький, сиди дома. Я всё потяну, ты только отдыхай и занимайся собой».
Я тогда плакала от счастья. Мне казалось, наш брак – крепкая стена, за которой не страшно. А теперь эта стена трещала от его равнодушия и аккуратно прожаренного стейка.
Я помню, как было раньше. Когда он два года сидел без работы, когда его «не брали», когда он «искал себя», а я бегала на две ставки в одну контору и ещё вечером подрабатывала удалённо, печатая объявления до ночи. Я помню его опущенные плечи, его тишину. Я платила за коммунальные счета, за еду, за его новую рубашку на собеседование. Тогда я не думала, кто на чьей шее. Я думала, что так и должно быть – мы же семья.
– Я сидела на твоей шее, когда тянула нас обоих? – спросила я, не узнавая свой голос. – Или это другое?
Он отложил вилку, откинулся на спинку стула. Скрипнула кожа. Он посмотрел на меня с раздражением, как на капризного ребёнка.
– Ну опять ты за старое, – резко сказал он. – Хочешь припомнить, как ты меня спасала? Сколько можно жить прошлым? Сейчас другая ситуация. У меня появились обязанности, у меня серьёзный уровень. Я не могу тащить всё. Тем более… – он запнулся и сделал глоток воды. – Тем более ты сама могла бы уже выйти на работу. Маме своей ребёнка оставь. Или няню найми.
Я чуть не рассмеялась. Нанять няню. Из тех денег, которые он «распределяет по другим статьям». Я видела эти «статьи» в его переписке. Миленькие предложения: «Возьми себе что‑нибудь красивое», — и перевод какой‑то Лене. Фото билетов на выходные в другой город. И его подпись: «Только жене не говори, она у меня домашняя, не поймёт».
Домашняя. Как тапочки у кровати. Удобная.
Воздух в зале стал липким. За соседним столиком громко смеялись, звякали бокалы. Официант, проходя мимо, оставил за собой шлейф запаха кофе и апельсиновой корки. Всё это было как в чужом спектакле, где я случайно оказалась.
– Ты же сам сказал мне сидеть дома, – напомнила я. – Сам просил не отдавать дочку никуда. Говорил: «Никаких чужих людей, только мама».
– Я не думал, что это навсегда, – устало бросил он. – Время идёт. Мне тяжело. Ты по сути… – он поискал слово, – не приносишь пользы семье в денежном плане.
Он произнёс это холодно, делово. Как будто подводил итог отчёта. Я вдруг ясно увидела: для него семья – это слияние двух кошельков. А я – расходная статья.
Я посмотрела на пустую тарелку, где остались только подтеки соуса и жирное пятно. Он доел всё до последнего кусочка. Стейк, который я оплатила из тех денег, что отложила на сапоги дочке к осени.
– Знаешь, – сказала я, чувствуя, как медленно, но уверенно приходит странное спокойствие, – ты прав. Теперь каждый платит за себя.
Он вскинул брови:
– Вот, наконец‑то. Рад, что ты понимаешь…
– Только я не про деньги, Саша, – перебила я. – Я про другое. Каждый платит за свои слова. За то, как относился к тем, кто рядом. За то, как ел мясо за счёт человека, которого называл обузой.
Он замер, прищурился.
– Ты что, собралась меня шантажировать? – в его голосе звякнул металл.
Я впервые за вечер улыбнулась. Не радостно, а как отрезала.
– Нет. Я просто больше не буду сидеть ни на чьей шее. Ни на твоей, ни на своей собственной. Завтра позвоню в ту самую контору, где меня ещё ждали. Дочку оставлю маме, как ты и предлагал. А ты… живи, как считаешь нужным. Плати только сам за себя. И за Ленины платья тоже сам.
Его лицо дёрнулось. Значит, понял, что я знаю.
Мы вышли из ресторана в прохладный воздух. На улице пахло мокрым асфальтом и выхлопными газами, машины проносились мимо, шины шуршали по дороге. Где‑то лаяла собака, из открытого окна доносился смех и музыка.
Он шёл рядом молча, чуть впереди, как будто я – просто случайная попутчица. Я слышала скрип его новых ботинок, чувствовала, как ремешок моей сумки врезается в плечо. Внутри уже не было стеклянного хруста – только ровная, тихая твёрдость.
У подъезда он остановился, повернулся ко мне:
– Марина, не драматизируй. Я же просто сказал… Ну, погорячился. Знаешь, как сейчас тяжело?
Я посмотрела на него и вдруг очень ясно увидела: не он – тяжело, а мне. И что я сама позволила себе стать приложением к его успеху, его костюмом, его часам.
– Вот и давай, – сказала я, – каждый платит за себя. Ты – за свои слова. Я – за свою наивность. Начнём с этого.
Я поднялась по ступенькам, чувствуя пыль под подошвами, в нос ударил знакомый запах подъезда – мокрая тряпка, старая краска, чьи‑то пирожки. За дверью нашей квартиры тихо посапывала дочка, стиральная машина мерно гудела на кухне.
Я прошла в комнату, села на край кровати и погладила малышку по волосам. От неё пахло молоком и тёплым сном. Я наклонилась к ней и шепнула:
– У нас всё будет по‑другому. Никто ни на чьей шее сидеть не будет. Никогда.
И впервые за долгое время мне поверилось самой.