Когда я вспоминаю тот вечер, в груди до сих пор будто сыплются стеклянные осколки.
Я с утра хлопотала на кухне. В духовке пыхтел куриный рулет, пахло чесноком и розмарином, на плите тихо булькал борщ, стрелка старых настенных часов цокала размеренно, как будто отсчитывала время до чего‑то важного. Я ждала сына и его жену.
Я гладила скатерть до идеальной ровности, переставляла тарелки местами, хотя все уже было давно готово. На подоконнике остывал яблочный пирог, по квартире тянулся сладкий запах корицы и ванили. Я хотела, чтобы им у меня было уютно, как дома.
В голове я снова и снова прокручивала заготовленную фразу. Надо было тактично попросить невестку помочь деньгами на новый телефон для моего Ильи. Его старый, по его словам, уже еле дышал, а сын у меня золотой, работает, старается, ему нужно всё самое лучшее.
Они пришли ближе к вечеру. С порога — запах их зимних курток, смешанный с моим борщом и пирогом. Сын, как всегда, громко, радостно:
— Мам, мы тут!
Я кинулась обнимать, прижималась щекой к его прохладной от мороза коже, вдыхала знакомый с детства запах — немного табака и дешёвого одеколона, который он упрямо покупал ещё со студенческих времён.
Невестка прошла в кухню, молча поставила пакет с конфетами на стол. Глаза усталые, под ними синеватые круги. Я заметила, но промолчала. Вместо этого защебетала:
— Проходите, садитесь, всё уже готово.
Мы ели, ложки звякали о тарелки, часы на стене отстукивали каждую минуту. Сын говорил о работе, жаловался, что телефон тормозит, всё зависает, что ему буквально жизненно необходим новый, получше. Я слушала и кивала, поддакивала.
Когда он вышел в коридор отвечать на звонок, я решила, что момент настал. Невестка сидела напротив, пальцами крутила вилку, не глядя на меня.
Я мягко произнесла:
— Слушай, я вот думала… Надо Илье новый телефон. Хороший, современный. Я половину дам, а ты… ну, добавишь, сколько сможешь. Всё‑таки муж твой, поддержать надо.
Она подняла на меня глаза, и я впервые за долгое время увидела в них не вежливую вежливость, а что‑то тяжёлое, почти злое. Только голос у неё был тихий, ровный, даже слишком.
— Вы постоянно презентуете подарки лишь своему сыночку. Я не стану скидываться вам на смартфон, — сказала она и как будто поставила точку ножом по тарелке.
У меня заложило уши. Я даже не сразу поняла, что она сказала.
— В смысле… как это — "лишь своему сыночку"? — задрожали у меня губы.
Она вздохнула, отвела взгляд к окну, за которым липкие от снега фонари размывались в желтоватые пятна.
— А вы не замечаете? — тихо начала она. — На каждый праздник вы дарите только ему. Телефоны, часы, дорогие вещи. Мне — кухонные полотенца и дешёвые духи, от которых у меня голова болит. Нам, как семье, вы ни разу не предложили что‑то общее. Всегда: "моему Илюше", "моему мальчику". Я для вас как приложение к вашему сыну.
Слова её били по мне, как пощечины. Я попыталась возразить:
— Да я же… Я ж не со зла… Он же мой ребёнок…
— А наш ребёнок? — перебила она, впервые повысив голос. — Вы хоть раз спросили, что нужно вашему внуку? Коляска, одежда, развивающие игрушки… Вы привозите Илье новую рубашку, а ребёнку — пачку печенья. И теперь вы хотите, чтобы я скидывалась вам на смартфон для "сыночка"? Нет. Не стану.
В этот момент в коридоре щёлкнул замок, вернулся Илья. Я торопливо вытерла глаза краем салфетки, но горло всё равно жгло.
— О чём вы тут? — спросил он, весело заглядывая на кухню.
— Да так, — ответила она и встала. — Нам пора.
Она даже не притронулась к пирогу. Пахло корицей, а во рту у меня было горько, как от полыни.
После их ухода в квартире стало слишком тихо. Тик-так, тик-так — часы выстукивали мою вину. Я ходила по кухне, трогала тарелки, ещё тёплую кружку, в которой она так и не допила чай.
Я всегда гордилась, что обожаю сына, что готова для него на всё. Но в этом безмерном обожании я почему‑то не заметила, как для его жены и ребёнка превратилась в чужую женщину, которая покупает дорогостоящие игрушки взрослому мужчине и обижается, когда её за это стыдят.
Я села к окну, прижалась лбом к холодному стеклу и впервые честно призналась себе: за моим лоском заботливой матери пряталось нечто похожее на предательство. Я предала их как семью, продолжая видеть перед собой только одного — своего "сыночка".