Когда сейчас вспоминаю тот вечер, даже запахи всплывают так ясно, будто я опять сижу на стуле у Кати на кухне, утыкаясь взглядом в клеёнку с лимонами. Пахло жареными котлетами, луком и чуть пригоревшей гречкой. Часы на стене мерно тикали, из соседней комнаты доносился приглушённый звук работающего телевизора, а у меня в голове стучало одно и то же: «Ну как заговорить? Как спросить?»
Мы уже были помолвлены. Колечки, фото с улыбками, поздравления от всех родственников. Снаружи — сплошной блеск. Мама ходила по дому довольная, гладила коробочку с обручальными кольцами, как крошечного зверька, и повторяла:
— Наконец-то ты по уму устроишься. Женишься — и, глядишь, жильё наладим. Катя из хорошей семьи, не пропадёте.
Про приданое она говорила буднично, как о чём-то само собой разумеющемся. «Ну что, — вздыхала, — хоть мебель, хоть немного денег молодым положено. А у них ещё и квартира. Может, помогут, перепишут, потом вам с детьми пригодится».
Я слушал и молчал, но внутри уже рисовал: наш диван, наш шкаф, занавески на окнах, ребёнок, мирно спящий в детской. Всё это зачем-то крепко привязывалось у меня в голове к слову «приданое».
Вот я и сидел у Кати на кухне, теребя салфетку, пока она ворочала котлеты на сковороде. Масло брызгало, шипело, запах стоял такой, что живот сводило. А говорить всё равно было страшно.
— Ты чего сегодня какой-то смурной? — Катя повернулась ко мне, опёрлась бедром о подоконник. На ней был старый домашний свитер с вытянутыми рукавами, волосы собраны в небрежный пучок. Я её такую, простую, особенно любил. — На работе опять наорал кто-нибудь?
— Да нет… — я поперхнулся словами. — Я… Я вот думал… Свадьба же скоро. Надо как-то… ну… с жильём решать.
Катя прищурилась.
— С жильём? — переспросила она, чуть растягивая слова.
Я сглотнул.
— Ну да. Мы же не можем вечно по углам… У нас комната проходная, родители твои в двушке… Я думал… может, ваши что-то планируют… ну, помочь… Ты же единственная дочка…
Я сам услышал, как неприятно это прозвучало. Но слова уже вылетели.
Катя сначала молча смотрела на меня. Тиканье часов вдруг стало почти оглушительным. Потом она хмыкнула, подняла брови и сказала тоном, от которого у меня внутри всё похолодело:
— Расстроился, что приданого не будет?
Она даже усмехнулась. Не зло, а как будто ей стало до боли смешно и обидно одновременно.
— Да я не… — начал я оправдываться. — Я же не только про это. Просто все как-то… Ну, обычно родители помогают. Ты же знаешь, у нас квартира родительская… Не моя. Я же её не заберу у них, они всю жизнь там прожили…
— Квартира родительская, губу закатай! — перебила она меня неожиданно резким голосом. — Мама твоя так и сказала?
Меня будто жаром обдало. Это была мамино выражение. Сказала она его вечером, когда мы обсуждали свадьбу на кухне, под треск сковороды и запах курицы. Я тогда только усмехнулся, подумав, что она шутит. А оказалось — Катя уже знает.
— Она… — я замялся. — Она просто волнуется. Боится, что мы всё на неё повесим. Понимаешь, как родители…
— Я всё прекрасно понимаю, — сказала Катя и отвернулась к плите, сделала вид, что переворачивает котлеты. Пахло уже подгоревшей панировкой. — Мама твоя боится, что её сыночек останется ни с чем, если ему приданого не принесут, да?
Я смотрел ей в спину, на тонкую шею и прядь волос, выскользнувшую из пучка, и не знал, что ответить. В комнате стало душно.
— Это мама тебе сказала? — осторожно спросил я. — Про приданое?
Катя резко поставила лопатку на стол. Металл глухо звякнул о керамику.
— Не только мама, — она повернулась ко мне. Глаза сухие, но в зрачках — будто стекло. — Вчера твоя тётя звонила моей маме. Интересовалась, что я с собой «принесу». Мебель, деньги, может, родители на нас квартиру оформят. А то «у нашего-то квартира родительская, мы ж не выгоним его с женой, но и делить на чужую девку не хочется». Слышал такое?
Меня будто ударили. Я даже стулом по линолеуму скрипнул, отступая.
— Катя, я… Я не знал, что она так…
— А ты сам-то о чём сейчас говорил? — она перебила меня тихо, но каждое слово уколом. — Не о том же самом?
Я попытался ухватиться за что-то разумное.
— Я думал… Мы же семья будем. Общий бюджет, общие вещи. Ну, если ваши готовы помочь, это было бы… правильно. Мы же не бесстыжие, не просим, просто… Надеялись.
— «Мы», — повторила Катя. — Ты и мама твоя? Или ты и я?
Я промолчал. Из комнаты вышла её мама, вытирая руки о полотенце. Посмотрела на нас, на подгоревшие котлеты, на напряжённый воздух.
— Опять вы о своём? — устало вздохнула она. — Санёк, я всё скажу прямо. Квартира эта — наша. Мы с отцом тут жизнь прожили, стенка к стенке. И продавать мы её не собираемся. Вам с Катей своё гнездо строить. Как сможем — поможем: посуду, бельё, что-нибудь старое отдадим. Но переписывать жильё мы ни на кого не будем. Ты уж не обижайся.
Она это говорила спокойно, даже мягко. Но мне казалось, будто мне перечёркивают все мои туманные, но такие сладкие мечты. Не своё жильё, не наши стены, а снова съёмные комнаты, чужие кухни, чужие запахи.
Я кивнул, чувствуя, как горло сжимает.
— Я… Понимаю, — выдохнул я.
Катя посмотрела на меня так, будто это «понимаю» было последней каплей.
— Нет, ты не понимаешь, — тихо сказала она, уже без насмешки. — Ты просто расстроился, что приданого не будет. Всё.
В этот момент за окном завыли тормоза трамвая, кто-то на улице крикнул что-то невнятное. Где-то наверху хлопнула дверь. Вся обычная жизнь шла своим чередом, а у меня внутри что-то окончательно треснуло.
Я вдруг ясно понял: я действительно ждал от них чего-то. Не только любви Кати, её горячей ладони в моей руке, её смеха на нашем старом диване. Я ждал вместе с ней шкафа, холодильника, возможной переписки квартиры, какого-то гарантированного «старта». И не заметил, как превратил любимого человека в набор вещей вокруг неё.
Я встал, стул снова жалобно скрипнул.
— Я, наверное, пойду, — еле выдавил я. — Нам с тобой поговорить надо, но… не сейчас.
Катя не удерживала.
— Иди, — только сказала. — И подумай. Не о новой кухне и не о чужой квартире. А о том, кого ты хочешь рядом: меня или приданое, которого всё равно не будет.
Я вышел в подъезд, где пахло варёной капустой и старой краской, и спустился по скользким ступеням. На улице было сыро, асфальт блестел от недавнего дождя. Я шёл к остановке и думал, что самое страшное предательство — это даже не то, что родственники там, за стеной, обсуждали меня, как выгодную или невыгодную партию. Самое страшное, что я сам, едва заметно для себя, стал считать в голове шкафы, диваны и метры.
И Катя первая сказала мне об этом прямо, без красивой обёртки. Смеялась мне в лицо, но смех этот резал больнее любого крика.
Не знаю, будет ли у нас свадьба. Не знаю, получится ли мне доказать, что я люблю её не за приданое. Но с того вечера я каждый раз, заходя в родительскую квартиру, слышу мамино: «квартира родительская, губу закатай» — и понимаю, что губу закатывать нужно не на чужое жильё, а на свои тихие, но жадные ожидания.