Рассказ о том, как хоккеист становится частью национальной души, обычно начинают с цифр, и они у Валерия Харламова впечатляющие: двукратный олимпийский чемпион, восьмикратный чемпион мира, одиннадцатикратный чемпион СССР. Его шайбы принесли победы, его имя украшает залы хоккейной славы и в Торонто, и в родной стране. Но если бы секрет легенды заключался только в титулах, память о нем жила бы в справочниках, а не в сердцах миллионов. В чем же тогда разгадка? Почему мальчишки 1970-х, отвечая на вопрос «кем ты хочешь стать?», не задумываясь говорили: «Харламовым!». Почему его история, оборвавшаяся так внезапно и трагически, до сих пор отзывается не пустотой, а щемящим чувством гордости и утраты? Чтобы понять это, нужно начать не с побед, а с того, что сама возможность этих побед казалась чудом, с точки зрения медицины — невозможным.
Его путь на лед начался с тайны и вопреки всем запретам. В детстве Валерий был болезненным ребенком. В тринадцать лет тяжелая ангина дала осложнения, врачи диагностировали ревмокардит, обнаружили порок сердца. Вердикт был категоричен и звучал как приговор не только спорту, но и активному детству: никаких уроков физкультуры, никакого бега во дворе, подъема тяжестей, походов и даже пионерского лагеря. Казалось, судьба вынесла решение. Но решение отца, Бориса Сергеевича, оказалось сильнее. Летом 1962 года он тайком от жены и врачей привел четырнадцатилетнего Валеру на только что открывшийся летний каток на Ленинградском проспекте, где набирали мальчишек 1949 года рождения. Харламов был на год старше, но настолько мал и худ, что тренер Борис Кулагин без колебаний записал его в группу. Когда обман вскрылся, парня могли отчислить, но тренеры, разглядевшие в нем нечто большее, оставили. Так, обманув систему и диагнозы, Валерий ступил на лед.
Даже попав в систему ЦСКА, он не стал желанным учеником. Великий Анатолий Тарасов, строивший хоккейную империю, скептически смотрел на субтильного парнишка с малым ростом. Он отправил его в своего рода ссылку — во второлиговую чебаркульскую «Звезду», армейскую команду Уральского военного округа. Но это не было забвением. Тарасов дал тренеру челябинской команды строгий наказ: создать Харламову условия для трехразовых тренировок в день и держать его на льду не менее семидесяти процентов игрового времени. Это была не ссылка, а горнило. И Валерий выдержал испытание, забив за сезон 34 шайбы и доказав, что талант, помноженный на титанический труд, может превратить «карлика» (как его порой называли) в стального мускулистого атлета. Когда он вернулся в Москву, его было не узнать. «Домой вернулся атлет, хоть лепи с него античного героя», — вспоминал его друг Владимир Богомолов.
Так начался его путь к славе, которая грянула не в тишине дворцов спорта, а в грохоте исторического противостояния, ставшего для миллионов советских людей окном в другой мир. Осенью 1972 года на лед впервые сошлись советская сборная и непобедимые, как тогда считалось, профессионалы Национальной хоккейной лиги Канады. Это была не просто спортивная серия матчей. На кону стояли мифы холодной войны, национальная гордость двух сверхдержав. И именно в этой гигантской тени зажглась самая яркая звезда — семнадцатый номер сборной СССР. Помните ли вы тот момент, когда целая страна, затаив дыхание, смотрела на экраны черно-белых телевизоров? Когда в первой же игре в Монреале канадцы, уверенные в легкой прогулке, уже на шестой минуте вели 2:0, а по арене гремел похоронный марш? Именно тогда явил свое искусство Харламов. Он не просто отыгрался — он совершил эстетическую революцию. Он демонстрировал превосходство искусства над грубой силой, виртуозной скорости — над сырой массой.
Канадские гиганты в недоумении замирали, не понимая, как этот «дьяволенок» уже промчался мимо. Защитник Жан-Клод Трамбле, вспоминая один из эпизодов, признавался: он и его партнер Пэт Степлтон разъехались в разные стороны, чтобы поймать Харламова, а тот, как призрак, проскочил между ними. «И я по сей день не пойму, как он оставил нас в дураках», — говорил Трамбле. Легендарный вратарь Кен Драйден вынес лаконичный вердикт: «Именно Харламов надломил нашу могучую команду, снял вопрос о победителе. Я такой игры нападающего больше не видел». А Бобби Кларк, будущий обидчик Харламова, тогда заявил: «Поскольку Бобби Орра на льду нет, то он, возможно, лучший игрок, которого вы когда-либо видели». Советская сборная выиграла тот матч с разгромным счетом 7:3, и лучшим игроком был признан Валерий Харламов. Он стал не просто победителем, он стал символом. Символом того, что наш «малыш» может быть сильнее, быстрее и изобретательнее любого заокеанского громилы. Он олицетворял ум, волю и изящество, торжествующие над грубой мощью.
Но легенда складывается не только из триумфов. Ее прочность проверяется в моменты крушения. И такое крушение в жизни Харламова случилось не на льду, а на скользкой дороге. В мае 1976 года, всего через двенадцать дней после свадьбы, он с молодой женой Ириной попал в страшную аварию на Ленинградском шоссе. Результат — сложнейший перелом ноги, ребер, сотрясение мозга. Врачи снова, как в детстве, качали головами, сомневаясь, сможет ли он не то что играть в хоккей, а нормально ходить. Казалось, карьере и мечтам о новых победах пришел конец. Но Харламов снова сделал невозможное. Уже через полгода, в ноябре 1976 года, он вышел на лед в матче против «Крыльев Советов». И на четвертой минуте забросил шайбу. Позже он вспоминал, как был тронут до слез отношением и партнеров, и соперников, которые берегли его, видимо, еще не до конца окрепшего. «Значит, нужен я. Значит, ценят», — думал он тогда. Он вернулся и снова стал лучшим, выиграв с командой золото Олимпиады-76 и еще несколько чемпионатов мира. Эта история возвращения из небытия, преодоления боли и страха, добавила к его портрету героя новые, очень человечные и потому бесконечно близкие каждому черты.
Вот что отличало Харламова от многих кумиров: его величие не имело ничего общего с высокомерием. За пределами площадки он оставался тем самым простым и открытым парнем из московской семьи. Его мама Бегония, испанка по происхождению, спасенная в детстве от гражданской войны и нашедшая дом в СССР, волновалась за сына и ругала его за то, что он слишком много отдает пасам партнерам, вместо того чтобы самому забивать. Друзья из театральной среды «Таганки» считали его коллегой — артистом, чья сцена была ледовой. Он мог потратить полдня после игры, чтобы найти соперника, которому в пылу борьбы случайно задел, и извиниться. Мог вернуться из раздевалки к молодому и неопытному журналисту, которого отшили другие звезды, и терпеливо ответить на все вопросы, потому что считал: журналист — тоже часть хоккея, и его нужно уважать. Он был человеком долга и чести в самом прямом смысле. Когда игроки сборной, находившиеся на сборах в Канаде, узнали о его гибели, они поклялись выиграть Кубок Канады в его память. И сдержали слово, разгромив в финале хозяев со счетом 8:1.
Его уход в августе 1981 года на том же роковом Ленинградском шоссе стал не просто трагедией — это была общенациональная потеря. Он ушел на пике, в 33 года, объявив друзьям, что предстоящий сезон станет для него последним, а дальше он хотел учить мальчишек. Его не стало, но осталось чувство. Чувство гордости за своего героя, который был не безликой частью государственной машины побед, а живым, эмоциональным, ранимым и невероятно талантливым человеком. Он доказал, что можно быть скромным и при этом величайшим. Что можно быть «малышом» и при этом не знать страха. Что можно упасть, сломав почти все, и подняться, чтобы снова побеждать.
Вот почему Валерий Харламов — легенда. Не из-за количества шайб, а из-за качества духа. Он стал для миллионов олицетворением победы, которая достается не по праву сильного, а по праву умного, смелого и безгранично преданного своему делу. Его семнадцатый номер — это не просто цифра на свитере. Это символ эпохи, символ надежды и символ той самой «морозной и одновременно жаркой зимы не проходящей в человеке молодости», которая навсегда осталась с ним и с теми, кто видел, как он играл.