Предыдущая часть:
Татьяна припарковала свою видавшую виды «девятку» у бокса с номером 114, заглушила мотор, и тишина навалилась на них мгновенно, нарушаемая лишь далёким, надрывным лаем собак.
— Клиент здесь, — кивнула она в сторону приоткрытой калитки, врезанной в ржавые ворота. — Синицын, бывший автотехнический эксперт, ныне мастер на все руки. Ремонтирует всё, что ещё способно хоть как-то двигаться, и берёт копейки, потому что всё пропивает.
Елена поправила на голове вязаную шапку, глубоко вздохнула. Руки в карманах старого пуховика сжались в кулаки так сильно, что ногти до боли впились в ладони. Но она не боялась. Страх остался там, в следственном изоляторе, в ту самую первую ночь, когда она поняла, что одна против всех. Сейчас внутри неё работал чёткий, холодный, безжалостный механизм, который не знал ни сомнений, ни жалости.
— Пошли, — коротко скомандовала Татьяна и первой шагнула в калитку.
Они вошли в полумрак гаража. В нос ударил густой, удушливый запах перегара, смешанный с вонью машинного масла и бензина. В глубине помещения, под единственной тусклой лампочкой, свисающей с потолка на скрученном проводе, копошился неопрятный мужчина в засаленном комбинезоне. Он стоял, согнувшись над разобранным двигателем какой-то древней иномарки, и что-то неразборчиво бормотал себе под нос.
— Эй, Геннадий Борисович! — зычно гаркнула Татьяна, и её голос гулко отразился от металлических стен.
Мужчина вздрогнул всем телом, выронил гаечный ключ, и тот со звоном покатился по бетонному полу. Он медленно, словно нехотя, выпрямился, вытирая чёрные от смазки руки о промасленную ветошь. Перед ними стоял человек-развалина, когда-то, видимо, плотный, а теперь сдувшийся, как проколотый воздушный шар. Лицо серое, рыхлое, с багровой сеткой лопнувших сосудов на щеках. Под глазами набрякли тяжёлые мешки, а взгляд бегал, словно затравленный зверёк, не в силах ни на чём остановиться.
— Вы кто? — хрипло спросил он, щурясь на свет, льющийся из открытой калитки. — Я заказы не беру, очередь на месяц вперёд, не видите, что ли?
— А мы без очереди, — жёстко отрезала Татьяна, шагнув вперёд и по-хозяйски пнув ногой пустую канистру, валявшуюся на полу. — Узнаёшь гостью, Синицын?
Он перевёл мутный взгляд на Елену, стоявшую чуть позади. Сначала смотрел равнодушно, как на пустое место, потом нахмурился, силясь что-то вспомнить. И вдруг его глаза расширились до предела, зрачки сузились в крошечные точки, а ветошь выпала из ослабевших пальцев.
— Поливанова! — выдохнул он, и голос его сорвался на противный, петушиный визг. — Ты же… ты же сидишь! Тебя ж посадили!
— Вышла, — спокойно, даже с лёгкой усмешкой ответила Елена, делая шаг ему навстречу. — Досрочно, за примерное поведение. А вот ты, Гена, судя по всему, вёл себя из рук вон плохо.
Синицын попятился, пока не упёрся спиной в холодный верстак. На его лбу, несмотря на собачий холод, царящий в гараже, выступили крупные, не по сезону, капли пота.
— Чего вам надо? — пролепетал он дрожащим голосом. — Я ничего… я всё по закону писал, как положено… Экспертиза была честная!
— Экспертиза была липовая, Гена, — жёстко перебила его Татьяна, вытаскивая из кармана старое, просроченное удостоверение, которое в полумраке вполне сошло за настоящее. Она эффектно махнула им перед носом эксперта. — У нас новые данные, Синицын. Твоя писанина про отказ тормозной системы из-за естественного износа больше не катит. Мы знаем про деньги, Гена. Всё знаем.
— Какие деньги? — попытался изобразить возмущение Синицын, но вышло это жалко и неубедительно. Руки у него тряслись так мелко и сильно, что он поспешно спрятал их за спину.
Елена подошла к нему вплотную, почти вплотную, так что он явственно ощущал исходящую от неё холодную, смертоносную энергию.
— Те самые деньги, Гена, — вкрадчиво, почти ласково произнесла она, — которые мой бывший муж заплатил тебе за то, чтобы ты закрыл свои пьяные глаза на перерезанный тормозной шланг.
Синицын дёрнулся всем телом, будто его ударило током.
— Ты что орёшь, баба? — заверещал он, пытаясь перейти в наступление. — Какой шланг, о чём ты? Сама виновата, гнала по гололёду как ненормальная, пьяная в стельку, вот и влетела! А теперь на других клепаешь!
— Не ври! — голос Елены хлестнул по ушам, как бич, и в гараже воцарилась мёртвая, звенящая тишина. Даже Татьяна на секунду замерла, отступив на шаг. — Я не была пьяна, Гена, и ты это прекрасно знаешь. И шланг я собственными глазами видела. На фотографиях в деле он чистенький, целехонький, только грязью присыпан. А в реальности, в той реальности, где ты взял конверт с деньгами, он был аккуратно перерезан.
Она наклонилась к нему ещё ближе, глядя прямо в его воспалённые, бегающие глаза, и продолжила почти шёпотом, от которого мороз продирал по коже:
— Ты ведь не дурак, Геннадий Борисович. Ты прекрасно понимал, что подписываешься не под липовую экспертизу по ДТП. Ты подписывался под соучастие в покушении на убийство. Групповое, по предварительному сговору. Знаешь, сколько за это дают, если по всей строгости? Лет пятнадцать, не меньше. А тебе, как соучастнику, прямая дорога на зону. Десятка обеспечена, если не больше. А на зоне, сам знаешь, таких, как ты, кто за деньги чужие жизни продаёт, очень не любят. Особенно мужики, которые по мокрым делам срок мотают.
Синицын задышал тяжело, со свистом, словно воздух с трудом проходил через спазмированное горло. Он медленно осел на грязный табурет, стоявший у верстака, и обхватил голову руками, вцепившись пальцами в сальные, давно не мытые волосы.
— Они меня убьют, — прошептал он, глядя в бетонный пол мутными, остановившимися глазами. — Если я рот открою, меня точно закопают. Миша сказал: пикнешь — и ты труп. У него сейчас крыша в прокуратуре, он кого хочешь завалит деньгами.
— Миша? Твой клоун? — презрительно фыркнула Татьяна, скрестив руки на груди. — У него, Гена, не крыша, а сплошная течь. А вот Ира, та действительно опасная сука, тут ты прав. Но мы тебе предлагаем сделку, от которой не отказываются.
Синицын поднял голову, и в его мутных, заплывших глазах впервые за весь разговор мелькнула робкая, почти детская надежда.
— Какую ещё сделку? — спросил он, облизывая пересохшие, обветренные губы.
— Ты отдаёшь нам все доказательства, какие у тебя есть, — чеканя каждое слово, произнесла Татьяна. — Я знаю, они у тебя припрятаны. Ты трус, Гена, это факт. Но ты трус хитрый и расчётливый. Ты не мог не оставить себе страховку на тот случай, если твои заказчики решат от тебя избавиться, как от использованного мусора.
— А вы? — Синицын переводил взгляд с Татьяны на Елену и обратно. — Что вы со мной сделаете?
— А мы, — спокойно ответила Татьяна, — не сдадим тебя ментам как соучастника покушения на убийство. Пойдёшь по делу свидетелем, понял? Расскажешь, как всё было на самом деле, как Миша на тебя давил, угрожал, может, даже деньгами подмазывал. Получишь условный срок за подлог, отсидишься по-тихому, и останешься жив. А вот если будешь дальше молчать и прикидываться ветошью, я лично прослежу, чтобы дело против тебя возобновили и ты поехал по полной программе, паровозом вместе с ними. Выбирай, Гена, время пошло.
Синицын молчал целую минуту, которая показалась Елене вечностью. Потом он тяжело, со скрипом, вздохнул, с усилием поднялся с табурета и, пошатываясь, подошёл к стене, где на ржавых гвоздях висели старые, лысые покрышки. Он отодвинул одну из них, пошарил дрожащей рукой в щели между кирпичами и, покряхтывая, вытащил небольшой, промасленный свёрток. Елена затаила дыхание, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то у самого горла.
Синицын развернул грязную тряпку, и в тусклом свете лампочки блеснул старый, потёртый кнопочный телефон «Самсунг» и небольшая флешка, перемотанная синей изолентой.
— Здесь, — он сунул флешку прямо в руку Елене, и та сжала её так крепко, словно это была не пластиковая карточка, а сама жизнь. — Фотографии, оригиналы. Там макросъёмка, всё видно как на ладони: срез свежий, ножом делали, никаким не износом там и не пахнет. А на телефоне, — он кивнул на аппарат, — запись разговора. Миша звонил, когда ты ещё в больнице валялась, спрашивал, точно ли я всё зачистил и шланги спрятал.
Елена сжала холодный пластик телефона и маленькую флешку. Вот оно. То, ради чего она прошла через два года ада, через унижения, через предательство. Смерть и свобода одновременно, зажатые в её ладони.
— А почему ты вообще это сохранил? — тихо спросила она, поднимая глаза на Синицына.
Тот криво усмехнулся, обнажив неровные, жёлтые от табака зубы.
— Да потому что Ирка твоя — редкая сука, каких свет не видывал. Она мне денег не доплатила, понимаешь? Сказала: «Скажи спасибо, что вообще живой остался». И я тогда понял: эти люди берегов не видят, для них человеческая жизнь — копейка. Думал, если прижмёт, буду их шантажировать этим добром. А оно вон как вышло, — он горько махнул рукой. — Самого прижало, да не ими, а вами.
Татьяна забрала у Елены телефон, ловко спрятала его во внутренний карман куртки.
— Молодец, Гена, — бросила она коротко. — Живи пока, но из города — ни ногой, понял? Сиди тихо, как мышь под веником. Если Миша узнает, что мы здесь были и о чём говорили, пеняй на себя.
— Да не узнает он, — махнул рукой эксперт, устало опускаясь обратно на табурет. — Ему сейчас не до того. Они свадьбу гуляют.
Елена, уже взявшаяся за ручку двери, замерла на месте, словно наткнувшись на невидимую стену.
— Какую свадьбу? — медленно, разделяя слова, переспросила она.
— Ну, Миша твой с Ирой, — Синицын удивлённо посмотрел на неё, словно это было общеизвестным фактом. — В эти выходные, в ресторане «Венеция». Весь город только об этом и гудит. Говорят, платье у невесты — за тысячу баксов, не меньше.
Елена медленно, очень медленно, повернулась к нему лицом. Ни один мускул не дрогнул на её лице, но в глубине глаз зажёгся тот самый ледяной, опасный огонь, который Татьяна уже видела однажды — в день освобождения, на кладбище.
— Свадьба, значит, — протянула она задумчиво, и в голосе её послышалось что-то такое, отчего Синицын поёжился. — Это хорошо. Гостей, значит, будет много.
Они вышли на воздух, и свежий, холодный ветер ударил в лицо, смешиваясь с крупными хлопьями снега, который повалил неожиданно густо, скрывая под белой пеленой грязь и убожество гаражного кооператива. Елена молча села в машину, но Татьяна не спешила заводить мотор. Она повернулась к подруге и внимательно, настороженно посмотрела на неё.
— Лен, ты чего задумала? — спросила она прямо. — У тебя сейчас такой вид, как у шахидки перед последним выходом. Колись давай.
Елена смотрела на флешку, зажатую в побелевшей ладони, и молчала несколько долгих секунд.
— Знаешь, Тань, — наконец заговорила она тихо, но твёрдо, — я сначала думала пойти в прокуратуру, написать заявление, приложить все эти фотографии, а потом сидеть и ждать месяцами, пока они там раскачаются, пока начнут проверку, пока адвокаты Миши будут таскать им взятки, чтобы дело замяли. — Она подняла глаза на подругу. — Но они украли у меня не просто деньги. Они украли у меня два года жизни. Они украли у меня память об отце. Я не хочу больше ждать, Тань. Я хочу, чтобы им стало больно. Прямо сейчас.
— И что ты предлагаешь? — прищурилась Татьяна. — Ворвёшься в ресторан с криком «Горько!»? Да тебя охрана на входе скрутит и вышвырнет, даже пикнуть не успеешь.
— Нет, — Елена покачала головой, и на губах её появилась жёсткая, недобрая усмешка. — Я не буду кричать. Я просто покажу гостям кино. Устрою им свадебный подарок от бывшей жены.
Татьяна хмыкнула, достала из пачки сигарету и закурила, выпустив струю дыма в потолок.
— Хм... В «Венеции», если я правильно помню, есть здоровенный проектор. И они обычно крутят там клипы — love story молодожёнов, фоточки, всё такое.
— Вот именно, — кивнула Елена. — Love story.
— Это чистой воды хулиганство, Лена, — покачала головой Татьяна, но в голосе её не было осуждения, скорее азарт.
— Нет, Тань. Это не хулиганство. Это восстановление справедливости. В прямом эфире. А в прокуратуру мы пойдём в понедельник утром. Когда уже весь город будет знать, что Михаил Соколов — не успешный бизнесмен и не примерный семьянин, а обычный уголовник, неудавшийся убийца.
Татьяна глубоко затянулась, выпустила дым в потолок, и вдруг хрипло, по-бабьи, заливисто рассмеялась.
— А чёрт с тобой, Поливанова! — воскликнула она, отсмеявшись. — Я в деле! Есть у меня один знакомый звукорежиссёр, он как раз в этой «Венеции» постоянно подрабатывает на банкетах. Думаю, он не откажется помочь старой знакомой за небольшое вознаграждение. Но учти, — она окинула Елену критическим взглядом, — в этом пуховике, который на тебе мешком висит, тебя даже на порог ресторана не пустят. Нужно платье. Настоящее, элегантное.
Елена улыбнулась — впервые за долгое время улыбнулась искренне, тепло, по-настоящему.
— Платье я найду, — сказала она уверенно. — Мама сохранила моё выпускное, с института. Перешью, подгоню по фигуре. Руки-то помнят, как с иголкой обращаться, не разучились.
Машина тронулась с места, разбрызгивая жидкую грязь и талый снег. Гаражный кооператив остался позади, скрываясь в снежной пелене. Впереди была свадьба. Чужая свадьба, на которой Елена Поливанова собиралась стать главным, хоть и незваным, распорядителем.
Вечером того же дня Елена сидела в маленьком доме матери, где всё дышало теплом и уютом, пахло пирогами с капустой, только что вынутыми из печи, и привычным, немного тревожным запахом валокордина. Мама проплакала почти полчаса, обнимая свою исхудавшую дочь, гладя её коротко стриженую голову и причитая над острыми, выступающими плечами.
— Леночка, родная моя, — шептала она сквозь слёзы, — да на кого ж ты похожа? Совсем прозрачная стала, одна кожа да кости. Чем же они тебя там кормили, ироды?
— Ничего, мам, — улыбнулась Елена, пряча лицо на плече матери, чтобы та не заметила предательской влаги в глазах. — Откормишь теперь. У тебя же пироги самые вкусные на свете.
Сейчас она сидела на полу, в кругу теплого электрического света, окружённая лоскутами тёмно-синего бархата, нитками, старыми выкройками. Платье, которое она носила ещё до замужества, на выпускной в институте, лежало перед ней, ожидая второго рождения. Рядом на столе стояла старенькая швейная машинка «Подольск» — ручная, с тяжёлой деревянной ручкой, доставшаяся ещё от бабушки. Елена гладила рукой прохладный, живой бархат, чувствуя кончиками пальцев каждую ворсинку, и по телу разливалось странное, почти забытое спокойствие.
— Мам, — попросила она, не поднимая головы, — мне нужны твои бусы. Ну те, речной жемчуг, помнишь?
— Бери, дочка, конечно, бери всё, что нужно, — засуетилась мать, открывая старый комод. — А куда это ты собралась, если не секрет?
— На свидание, — коротко ответила Елена, вдевая нитку в иголку.
В голосе матери тут же затеплилась робкая, осторожная надежда.
— Может, к тому самому Сергею, про которого ты мне шёпотом рассказывала? — спросила она с затаённой мольбой. — Он, кажется, хороший человек, раз тебе там помогал.
— Почти, мам, — мягко ушла от ответа Елена. — На вечер встречи выпускников пригласили. Давно не виделись.
Не надо маме знать всей правды. Сердце у неё слабое, может не выдержать такого напряжения. Руки Елены не дрожали. Два долгих года она шила в цеху грубые, серые, одинаковые робы, вкладывая душу в ровный шов. Сегодня она шила доспехи. Платье должно было получиться строгим, почти аскетичным, закрытым, как футляр для острого клинка. Никаких вызывающих декольте, никакой вульгарности — только холодный, глубокий синий бархат и тонкая нитка матового жемчуга. Она войдёт туда не как дешёвая мстительница в маске, а как королева в изгнании, которая вернулась, чтобы забрать свою корону. Или, по крайней мере, сбить её с головы наглой самозванки.
Продолжение :