Предыдущая часть:
У Елены перехватило дыхание, к горлу подкатил сладкий и горький одновременно ком. Она смотрела на этого мужчину в казённой форме, который два года был для неё ангелом-хранителем, единственным лучиком света в этом промозглом аду, и вдруг с пронзительной ясностью поняла: она хочет, чтобы он был рядом. Не как спаситель, не как должник, а просто как часть её новой, будущей жизни.
— Нужно, — прошептала она одними губами.
Вернувшись в барак, Лена долго не могла уснуть. Мысли, словно назойливые мухи, кружили вокруг прошлого, выхватывая из темноты то одну, то другую картинку. Память услужливо подбросила эпизод трёхлетней давности. Их кухня, евроремонт, глянцевые фасады гарнитура, дорогая техника, которой Елена почти не пользовалась, потому что вечно пропадала на работе. Миша сидит за столом, лениво крутит в руках пузатый бокал с коньяком. На нём новый, мягкий халат, от него пахнет дорогим парфюмом, купленным, разумеется, на её деньги.
— Лен, ну сколько можно на этом старом корыте ездить? — голос у него тягучий, капризный, как у ребёнка, которому не купили игрушку. — Стыдно уже, честное слово. Я приезжаю на переговоры с серьёзными людьми, выхожу из этой тарахтелки, а они смотрят косо. Нам нужен статус, Лена. Крузак нужен, или хотя бы «Прадо». Люди по машинам встречают.
Елена тогда стояла у раковины, оттирая руки от рыночной пыли и грязи. Она только что привезла огромную партию товара, сама разгружала коробки, потому что грузчик запил горькую. Спина гудела, ноги отекли, каждый мускул ныл.
— Миш, какой крузак? — устало спросила она, не оборачиваясь. — Мы только что кредит за второй павильон закрыли. Оборотные средства нужны, товар закупать на сезон.
— Ты вечно со своим товаром! — он с грохотом поставил бокал на стол, и коньяк расплескался по полированной поверхности. — А обо мне ты подумала? Я, между прочим, лицо фирмы. Я директор.
— Ты директор, — тихо, но отчётливо сказала она, поворачиваясь к нему, — потому что я тебя на эту должность назначила.
Он тогда замолчал, посмотрел на неё таким тяжёлым, холодным, полным неприкрытой злобы взглядом, что ей стало по-настоящему не по себе. Но тогда она списала это на усталость, на его уязвлённое мужское самолюбие.
«Лицо фирмы», — подумала Елена, глядя в темноту барака, где мерно посапывали спящие женщины. — Лицо, которое продало мою квартиру, пока я сидела в СИЗО. Лицо, которое, возможно, подрезало мне тормоза, чтобы получить страховку и прибрать к рукам бизнес. Дура ты была, Лена, — прошептала она самой себе в подушку. — Какая же ты была круглая, наивная дура».
Но злости, как ни странно, уже не было. Была только брезгливость, как будто она случайно наступила в липкую, вонючую грязь. Грязь можно смыть, отмыться, забыть о ней. А вот Мише с этой грязью внутри жить дальше. И это, пожалуй, было самое страшное наказание.
Через две недели пришло письмо. Без обратного адреса, с незнакомым, угловатым почерком на конверте. Внутри лежал один тетрадный листок в клетку, вырванный, судя по всему, наспех.
«Птичка, я нашла твоего слесаря. Он жив, хоть и побитый жизнью изрядно, но жив. Фотографии у него, оригиналы, и переписка в старом телефоне сохранилась, чудом не выкинул. Он всё это специально хранил, боялся, что заказчик его самого когда-нибудь уберёт. Твой благоверный сейчас, кстати, строит дом. Большой, в три этажа, на фундаменте из твоих костей. Готовься, подруга. Как выйдешь — сразу ко мне. Адрес ты знаешь. Т.»
Елена прочитала письмо один раз, потом второй, сожгла его в туалете, чиркнув спичкой, и долго смотрела, как пепел медленно кружится и падает в воду, растворяясь без следа. Вместе с ним растворялись и последние остатки страха. Она подошла к зеркалу над ржавым умывальником и всмотрелась в своё отражение. Морщинки у глаз стали глубже, чётче. Седая прядь на виске, появившаяся в первый месяц заключения, теперь бросалась в глаза. Но взгляд… взгляд был ясным, холодным и твёрдым, как лёд. Месть перестала быть абстрактным понятием. Артиллерия была расставлена по всем позициям. Татьяна, как опытный партизанский командир, поднесла снаряды. Оставалось только выйти на свободу и дать команду «огонь». За окном занимался морозный, розовый рассвет. До суда оставалось две недели. До новой жизни — один шаг. И Елена была готова его сделать. Не ради мести даже, а ради справедливости. И ради того тёплого, надёжного света, который уже два года горел для неё в маленьком окне кабинета начальника отряда.
Март в тот год выдался на удивление сухим и ветреным. Снег таял быстро, словно торопился прогнать настырную, надоевшую всем зиму. Железные ворота колонии лязгнули за спиной Елены с таким тяжёлым, окончательным звуком, будто захлопнулась крышка гроба. Только на этот раз она была не внутри, а снаружи. Елена стояла, вцепившись замёрзшими пальцами в ручку дешёвой китайской сумки, выданной на складе перед выходом, и жадно вдыхала воздух. Воздух свободы ударил в лёгкие вовсе не опьяняющим кислородом, как об этом пишут в романах, — он пах сыростью, выхлопными газами проезжающих машин, чебуреками из привокзального ларька и… свободой. Этот сложный, терпкий запах был настолько желанным, что у Елены на мгновение закружилась голова, и она вынуждена была опереться спиной о холодный столб.
Она сильно похудела за эти годы. Старый пуховик, который мама привезла ещё на первую передачу, теперь висел на ней мешком, и ветер свободно гулял внутри, холодил и без того озябшую душу. Елена поправила воротник, пытаясь спрятаться от промозглого, пронизывающего ветра.
— Ну, с перерождением тебя, Поливанова! — раздался знакомый хрипловатый голос.
У обочины, небрежно прислонившись бедром к капоту побитой жизнью «девятки», стояла Татьяна. В чёрной кожаной куртке, с неизменной сигаретой, зажатой в зубах, она выглядела как постаревший, но всё ещё чертовски опасный рок-музыкант, вышедший на пенсию, но не растерявший хватки. Елена, спотыкаясь в казённых ботинках, непривычных к вольному шагу, направилась к ней.
— Привет, Тань.
— Садись давай, — Татьяна кивнула на видавшую виды машину. — В ногах правды нет. А в салоне, между прочим, печка работает, не то что у вас тут на шконках.
Она молча завела мотор, и старенький двигатель нехотя, но завёлся. Машина вырулила с обледенелой обочины на трассу. Они ехали молча, и это молчание было тяжёлым, наполненным недосказанными словами. Елена жадно смотрела в окно, не в силах оторваться от проплывающего мимо мира. Мир за эти годы изменился до неузнаваемости. Он стал каким-то ярким, агрессивным, крикливым. Новые вывески, кислотные цвета рекламных щитов, люди, бегущие по своим делам, уткнувшись в смартфоны. Все куда-то спешили, бежали, суетились, жили своей жизнью.
— Куда едем? Сразу ко мне? — спросила Татьяна, стряхивая пепел в приоткрытое окно.
— На кладбище, к папе, — негромко ответила Елена.
— Поняла, — коротко кивнула Татьяна и, помолчав, добавила: — Правильно. Попрощаться надо, сил набраться. А потом уже за дело. У меня для тебя, Лена, много новостей. И хороших, и очень интересных.
Машина свернула на знакомую улицу, и Елена непроизвольно вжалась в сиденье, словно пытаясь спрятаться от того, что сейчас увидит. Вот он — рынок, её детище, её Голгофа, место, где она провела лучшие и худшие годы своей жизни. Женщина изо всех сил пыталась сохранить спокойствие, но сердце предательски забилось где-то в горле, отдаваясь тяжёлыми ударами в висках. Там, где когда-то выстроились в ряд её аккуратные павильоны с синими крышами, где она знала каждую выбоину в асфальте и каждую трещинку, теперь возвышалась безликая стеклянно-бетонная коробка сетевого супермаркета. Яркий оранжевый логотип горел на фасаде, словно издевательский факел, освещающий руины её прошлого. Ни следа не осталось от того, что она создавала долгие годы, вкладывая каждую копейку и каждую каплю пота.
— Продали, — сухо констатировала Татьяна, перехватив её окаменевший взгляд. — Миша скинул землю за бесценок, лишь бы побыстрее обналичить и замести следы. Говорят, новые хозяева снесли всё к чёртовой матери меньше чем за неделю.
Елена смотрела на стеклянные двери супермаркета, которые без устали глотали и выплёвывали равнодушных покупателей, и с удивлением поняла, что не чувствует боли. Вместо неё внутри разлилось странное, тягучее онемение, словно ей сделали местную анестезию прямо на душу, притупив все нервные окончания.
— Там был мой кабинет, — тихо произнесла она, кивнув на второй этаж безликого здания. — На втором этаже, угловое окно. Я там герань на подоконнике держала, красную, пышную… Интересно, куда они её дели? Выбросили, наверное, вместе с горшком.
— Ну, скорее всего, вместе со всей твоей прежней жизнью, — безжалостно, но без злорадства отозвалась Татьяна, нажимая на газ. Машина дёрнулась и поехала дальше, оставляя позади руины прошлого, заботливо закатанные в новую плитку и стекло.
Кладбище встретило их тягучей, тяжёлой тишиной, которую нарушало лишь настойчивое карканье ворон, рассевшихся на голых ветвях старых берёз. Елена шла по узкой аллее, и ноги сами несли её вперёд, словно знали дорогу лучше, чем голова. Третья линия налево, у старой берёзы с раздвоенным стволом. Она закрыла глаза и тут же открыла — да, она не ошиблась. Когда женщина подошла к покосившейся оградке, ноги её подкосились, и она ухватилась за ржавый прут, чтобы не упасть. Могила отца выглядела до неприличия заброшенной. Железный памятник, который она ещё три года назад планировала заменить на достойный гранитный, покосился набок и облез, покрытый рыжими пятнами ржавчины. Фотография под стеклом выцвела до бледно-жёлтого пятна, краска на оградке облупилась и свисала хлопьями. Сквозь остатки грязного, подтаявшего снега торчали сухие, выше колена, стебли прошлогоднего бурьяна, словно никто и никогда не приходил сюда, не убирал, не вспоминал.
Мама ни разу не приехала. Так и не смогла простить отца за ту давнюю измену, за ошибку молодости, которую он сам себе до конца жизни простить не мог. Елена упала на колени прямо на мёрзлую землю, даже не почувствовав, как холод мгновенно пропитал джинсы и обжёг кожу. Она провела дрожащей рукой по ржавой оградке, счищая пальцами куски облупившейся краски.
— Пап! — голос её сорвался на хрип, вырвался из груди вместе с болезненным спазмом. — Папочка… прости меня, дуру, прости, что не уберегла, что не пришла…
Она не плакала в тюрьме. Держалась, когда зачитывали приговор, была как кремень, когда сутками строчила на швейной машинке в цеху. Но здесь, перед этим покосившимся, забытым крестом, её прорвало. Это были не слёзы жалости к себе, не истерика слабой женщины. Это были слёзы ярости — горячие, злые, обжигающие щёки и смешивающиеся с грязью на руках. Миша не просто украл у неё деньги и бизнес, не просто отправил за решётку. Он украл у неё память, он плюнул в душу единственному человеку, который любил её по-настоящему, не требуя ничего взамен.
Татьяна стояла поодаль, прислонившись к соседнему памятнику, и курила, демонстративно отвернувшись к лесу. Она знала: сейчас нельзя мешать, нельзя лезть с утешениями. Сейчас на этом холодном кладбище рождалась не жертва, а мститель.
Минут через десять Елена поднялась с колен, машинально вытерла мокрое лицо пригоршней снега. Глаза у неё стали сухими и какими-то страшными — тёмными, немигающими, похожими на два дула заряженного пистолета. Она подошла вплотную к памятнику и решительно оторвала сухой, цепкий стебель репейника, который нахально торчал прямо перед выцветшим лицом отца на фотографии.
— Я всё исправлю, пап, — произнесла она твёрдо, почти не разжимая губ. — Слышишь? Я верну тебе гранит, обещаю. А им… — она сжала стебель в кулаке так, что он хрустнул. — Им я верну всё сполна. С процентами.
Она резко повернулась к Татьяне:
— Поехали. Я готова.
Квартира Татьяны больше напоминала штаб партизанского отряда в тылу врага, чем жилое помещение. Повсюду, на полу и на диване, громоздились стопки папок с бумагами, на столе пылился ноутбук, пепельница была доверху забита окурками, а в воздухе витал густой, терпкий запах крепкого кофе и табака.
— Жить будешь пока у меня, — деловито сообщила Татьяна, ставя на плиту закопчённый чайник. — На диване. Тесно, конечно, зато безопасно. Никто не найдёт, если не надо. Твоя мама звонила, я сказала, что встретила тебя, всё нормально. Она ждёт тебя на выходные, но сейчас нам, сама понимаешь, не до семейных чаепитий.
Елена молча села за стол, сцепив побелевшие пальцы в замок.
— Что у нас есть? — спросила она коротко, глядя на подругу в упор.
Татьяна достала из шкафа пухлую папку и бросила её на стол.
— Смотри. Это выписки из реестров, банковские движения. Твой бывший муженёк времени зря не терял. Квартира твоя продана через подставное лицо, сейчас там какие-то левые люди живут, арендаторы. Деньги ушли на счета фирмы-однодневки, а потом обналичены. Классическая схема прачечной, но, как понимаешь, это только цветочки.
Она вытащила из папки глянцевую фотографию и швырнула её перед Еленой. На снимке красовался двухэтажный коттедж из красного кирпича, с высоким глухим забором и коваными воротами, за которыми угадывался ухоженный газон.
— Вот где они сейчас, голубки. Загородный посёлок «Сосновый Бор», элитное место. Дом оформлен на маму Иры, пенсионерку из богом забытой деревни. Миша ездит на новеньком «Лексусе». Ира открыла салон красоты в центре города. Живут как короли, ни в чём себе не отказывают.
Елена взяла фотографию, всмотрелась в знакомый оттенок кирпича. Она сама когда-то выбирала такой же для их будущего дома, о котором они с Мишей мечтали, листая глянцевые журналы. Только строить его собирались на её деньги, на её труде. А построили — на её костях.
— А что с экспертом? — спросила она, откладывая снимок в сторону.
Татьяна хищно, по-волчьи, усмехнулась.
— Синицын. О, это наш золотой ключик, подруга. Я его нашла. Живёт в гаражном кооперативе, спился в стельку, окончательно и бесповоротно. Жена выгнала, с работы выперли. Сейчас он в таком состоянии, что за бутылку водки родную мать продаст, а за две — торжественно расскажет, кто на самом деле убил Кеннеди. Но есть один нюанс.
— Какой?
— Он боится. Миша его крепко запугал. Пригрозил, что если тот хоть слово кому скажет, его найдут в ближайшей канаве с перерезанным горлом. Поэтому к нему просто так, с бутылкой, не подкатишь. Нужна серьёзная мотивация.
— У меня нет денег, Тань, — глухо отозвалась Елена, разжимая руки и показывая пустые ладони. — У меня вообще ничего нет, только вот эта дурацкая сумка со старым тряпьём.
— Деньги — это бумага, — отмахнулась Татьяна, закуривая новую сигарету. — У нас есть кое-что получше. Страх. Синицын боится Мишу, это да. Но тюрьмы, настоящей тюрьмы, где ему придётся мотать срок за соучастие в покушении на убийство, он боится в сто раз сильнее. У меня сохранились копии протоколов осмотра места происшествия. Там такие нестыковки, что любому дураку станет ясно: экспертиза была липовой. Если мы прижмём его этими бумагами и пригрозим, что сдадим ментам не просто как подлог, а как соучастника убийства, он запоёт как соловей.
Елена медленно подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. За ним серый, усталый город начинал зажигать жёлтые огни, готовясь к ночи. Где-то там, в тёплом, уютном коттедже, Миша сейчас, наверное, ужинал. Ира, в красивом платье, накладывала ему салат, звонко смеялась, поправляя идеально уложенные волосы наманикюренными пальчиками. Они пили вино, строили планы на отпуск, на новую машину, на жизнь. Они думали, что Елена — это перевёрнутая страница, вычеркнутое прошлое, забытое недоразумение.
— Когда мы к нему поедем? — спросила она, не оборачиваясь.
— К эксперту? Завтра. Пусть протрезвеет немного, если это вообще возможно.
В этот момент в дверь неожиданно позвонили. Татьяна мгновенно напряглась, рука её машинально нырнула в карман куртки.
— Кто? — громко крикнула она, не делая шагов к двери.
— Доставка цветов! — донёсся молодой, звонкий голос.
Татьяна переглянулась с Еленой, недоумённо пожала плечами и, помедлив, открыла замок. На пороге действительно стоял курьер, которого почти не было видно за огромным, пышным букетом белых хризантем. Цветов было столько, что они, казалось, занимали собой весь дверной проём.
— Поливанова Елена Викторовна? — спросил парень, выглядывая из-за цветочных головок.
— Я… — растерянно отозвалась Елена, не понимая, что происходит.
Курьер ловко всучил ей тяжёлый букет, сунул в руку ручку и планшет с квитанцией:
— Распишитесь вот здесь! — и, не дожидаясь, пока она опомнится, исчез на лестничной клетке.
Елена стояла посреди тесной прихожей, зарывшись лицом в прохладные, горьковато пахнущие лепестки, и чувствовала, как по телу разливается тепло. В самом центре букета, среди зелени, лежала маленькая белая открытка. Без подписи. Всего два слова, написанные твёрдым, размашистым почерком:
«Я рядом».
Почерк Сергея. Она узнала бы его из тысячи. Елена прижала открытку к груди, и кладбищенский холод, сковавший сердце, начал медленно отступать.
— Ого! — присвистнула Татьяна, выглядывая из-за её плеча. — А наш начальник-то, оказывается, не промах! Хризантемы, между прочим, символ возрождения и долголетия. Ну что, подруга, ставим эту красоту в воду?
Елена молча кивнула, всё ещё не в силах вымолвить ни слова. Вазы у Татьяны, конечно, не нашлось, и цветы водрузили в трёхлитровую банку, которая смотрелась на столе более чем странно. Но белые пышные шапки цветов сияли в полумраке кухни, словно маленькие, тёплые солнца, разгоняющие тьму.
— Завтра, — твёрдо сказала Елена, глядя на цветы. — Завтра мы едем к Синицыну. И я вытрясу из него душу, если понадобится.
Она достала из своей видавшей виды сумки потрёпанный томик Паустовского — тот самый, что подарил ей Сергей в колонии. Книга прошла с ней через все тюремные шмоны и этапы, пережила карантин и общие камеры. Теперь это было не просто чтение, а талисман, напоминание о том, что даже на самом дне, в самой глубокой яме можно остаться человеком.
— Миша… — проговорила она, поглаживая обложку. — Миша перестал быть человеком в тот самый момент, когда перерезал тормозной шланг. А на зверей, сама знаешь, охотятся.
Елена Поливанова открыла сезон охоты.
Гаражный кооператив «Восход» на окраине города больше всего напоминал кладбище погибших автомобильных надежд: ржавые, покосившиеся ворота, кривые трубы буржуек, торчащие из крыш, вечная, непролазная грязь, щедро перемешанная с мазутом и талым снегом. Воздух здесь пропитался железом, ржавчиной и дешёвым табачным дымом.
Продолжение :