Когда умер свёкор, я ещё неделю вздрагивала по ночам от звука его кашля, который будто продолжал раздаваться из соседней комнаты. В квартире стоял запах лекарств и крепкого чая с мятой. На подоконнике осталась его кружка с выщербленным краем, он всегда говорил, что из неё чай вкуснее. Я мыла посуду и ловила себя на том, что прислушиваюсь: не позовёт ли.
Почти два года я жила между работой и этой квартирой: памперсы, каши, уколы, ночные температуры. Муж приходил редко: то устал, то дела, то друзья позвали. Его мать вообще появлялась как гостья: в дорогом пальто, с сильным сладким ароматом духов, приносила пирожные в яркой коробке, ставила на стол, вздыхала: «Ах, как тебе тяжело, доченька», — и исчезала до следующего раза.
Свёкор перед смертью долго держал меня за руку. Пахло камфорой и заваренным чёрным чаем. Он хрипло сказал:
— Ты меня не бросила. Запомни: человек жив, пока помнит добро. Остальное — суета.
Я тогда только кивнула, не поняв, почему он так пристально смотрит на меня, почти не глядя на сына.
Через месяц мы сидели в тесной приёмной у нотариуса. За окном шуршал мокрый снег, из коридора тянуло сырым верхней одеждой и бумажной пылью. Стрелка часов громко щёлкала, как молоточек по металлу. Муж нервно постукивал ногой по полу. Его мать сидела, вытянув губы, поправляя меховой воротник, словно пришла не на оглашение завещания, а в театр.
Нотариус, сухая женщина с невозмутимым лицом, подняла глаза:
— Завещано жилое помещение, дача и сбережения… внучке и невестке. Сын от наследства отстранён по воле завещателя.
Тишина сначала оглушила. Я даже вдохнуть забыла. Потом раздался резкий визг, как будто кто-то по стеклу ногтями провёл:
— Что значит, моему сыночку ничего не причитается?! — мать мужа чуть не вскочила. — Разделите наследство поровну! Он же родной сын! Как вы смеете?!
Нотариус спокойно сложила бумаги:
— Я лишь зачитываю волю умершего. Всё оформлено по закону.
Муж молчал. Лицо побелело, вены на висках вздулись. Он даже на меня не посмотрел. Только на выходе, когда дверь за нами закрылась, процедил:
— Удобно, да? Ухаживала, выслужилась… Теперь с квартиркой и деньгами. Молодец.
Эти слова ударили сильнее, чем любая пощёчина. Перед глазами вспыхнули ночные смены у кровати его отца, мои дрожащие руки, когда температура под сорок, его забытые в раковине тарелки… и пустой стул, на котором муж так и не сел рядом.
Дома он сорвался окончательно. Ходил по комнате, шуршал пакетами, хлопал дверцами шкафа.
— Я на это наследство рассчитывал! — шипел он. — Мы бы машину поменяли, ремонт сделали. А ты всё прибрала под себя с дочкой. Удобно.
— Я ничего не просила, — тихо сказала я. — Это был выбор твоего отца. Может, стоило к нему чаще заходить, а не только на праздники?
Он взглянул так, будто я предала его.
Ночью я не спала. Кухня пахла остывшим супом и лимоном, который я резала в чай, лишь бы занять руки. Из детской доносилось ровное сопение дочери. На столе лежало завещание. Я гладила пальцем свою фамилию и думала: почему любой жест доброты превращается для кого-то в расчёт?
Через пару дней я случайно увидела переписку мужа в его телефоне. Смех, ласковые слова к другой женщине, обещания: «Скоро всё решу, будет у нас квартира покруче». Оказалось, он давно жил в ожидании чужих квадратных метров, чтобы начать новую красивую жизнь без меня и больного отца.
Меня передёрнуло. Запахло не свежим мылом и чистыми простынями, как у свёкра в комнате, а чем-то тухлым, прогнившим. Внезапно всё стало на свои места. Его редкие визиты, вечные дела, раздражение, когда я задерживалась у отца. Не я предала. Предали меня.
Утром, пока муж ещё спал, я собрала документы и положила в отдельную папку. Дотронулась до двери комнаты дочери. Ради неё я поняла главное: наследство — это не только стены и счета. Это ещё и право не позволить собой пользоваться.
Когда свекровь позвонила и снова закричала в трубку, требуя «по совести поделиться», я впервые в жизни спокойно ответила:
— Наследство уже разделено. Ваш сын получил свою долю ещё при жизни отца. Равнодушием.
В трубке повисла тишина. Я положила телефон, открыла окно. В квартиру ворвался холодный воздух, запах свежего снега и мокрого асфальта. Я стояла, вдыхая мороз, и чувствовала: пусть за лоском чужих шуб и громких слов скрывается предательство, но у меня есть то, чего не купить ни за какие деньги, — чистая совесть и маленькая девочка, которой я не позволю повторить чужие ошибки.