Я всегда думала, что у счастья есть запах. У нас в ауле он пахнет горячими лепёшками, дымом от печи и парным молоком. Когда сын уехал учиться в город, тот запах ещё долго держался в его старой комнате. Потом выветрился. Остались только аккуратно сложенные тетради да его детская рубашка с вышитым воротом.
Он звонил редко, но говорил уверенно, чужим уже чуть слышно поставленным голосом городского человека. Я гордилась: мой мальчик, сам, без чьей‑либо помощи, выбился в люди. Когда он сообщил, что женится, я всю ночь не спала, перебирала в голове, какой подарить рушник, какую курицу зарезать на праздник, как по‑нашему встретить невестку. Он только попросил тихо:
— Мам, ничего большого не устраивай. Тут всё по‑другому. Просто приедешь, посидим.
Впервые в город я ехала как на другой конец света. В автобусе пахло пылью, резиной и чужими телами. Я прижимала к себе узелок с сыром, сушёным мясом, орехами — нашими, домашними. Сын встретил меня у большой стеклянной остановки. На нём был светлый костюм, будто чужой. Он неловко обнял меня, быстро отстранился, оглянулся по сторонам.
— Пойдём, — сказал, — Марина ждёт.
Марина. Я всё повторяла её имя про себя, как молитву, пока мы поднимались в их дом. В подъезде пахло хлоркой и какими‑то сладкими духами. Лифт гудел, как старый трактор, только без души. Их квартира встретила меня блеском: светлые стены, всё новое, гладкое, ни соринки. На кухне тихо шипела плита, пахло жареным луком и чем‑то заморским, кисло‑пряным.
Она вышла навстречу в светлом халате, волосы собраны, на лице тонкий слой краски. Красивая, как актриса с картины. Улыбнулась:
— Здравствуйте, — и поцеловала меня в щёку, еле прикоснувшись. — Проходите.
Я сразу почувствовала: запахи здесь другие. Нет ни дыма, ни свежего теста, только чистота, как в больнице, и её сладкие духи. Я сняла свой старый платок, сложила, как привыкла, и аккуратно положила на край стула, чтобы не испачкать.
Первые дни я старалась быть тихой. Вставала раньше всех, мыла посуду, протирала стол. Когда на кухне звенели тарелки, Марина выходила, щурилась на свет, просила:
— Не шумите так рано, пожалуйста. Соседи нервные.
Я кивала и улыбалась. Мне казалось, всё это мелочи, главное, что мы вместе.
Однажды позвонила соседка из аула, тётя Зульфия. Голос её трещал в телефоне, как сухая ветка.
— Сын твой совсем большой стал, — смеялась она. — Может, возьмёт к себе племянника? Парню бы в город, учиться. У вас же теперь всё по‑городскому, места много.
Я не знала, что ответить. Сказала:
— Ничего не обещаю, тётушка. Тут всё не так просто.
Но слова её, как семечко, засели в голове. Вечером, когда мы ужинали, я осторожно завела разговор:
— Вот Зульфия звонила… Думает, может, её Самат у вас поживёт годик, пока учиться будет. Парень тихий, работящий. Помогать будет. В тесноте, да не в обиде, как говорится.
Я ещё не успела договорить, как Марина отложила вилку. Металл звякнул о тарелку так громко, что я вздрогнула. Лицо её изменилось, улыбка исчезла, глаза стали холодные, как стекло.
— Кто вам сказал, что я пущу сюда жить весь ваш аул? — резко спросила невестка. — Здесь не проходной двор!
Эти слова ударили по мне сильнее пощёчины. Я даже не сразу поняла, что она сказала. Только чувствовала, как горячий стыд поднимается к лицу, как будто меня раздели при посторонних. Сын сидел напротив, уткнувшись в тарелку. Он не поднял глаз, не сказал ни слова.
— Марин, — тихо выдохнул он, — ты переборщила…
— Нет, — она даже не посмотрела на него. — Мы с тобой всю жизнь выкарабкивались, копили. Я не собираюсь превращать нашу квартиру в общежитие. Хватит. Я устала от этих разговоров: то брат, то племянник, то ещё кто‑нибудь. Я никого не звала.
Слово «общежитие» она произнесла так, будто это что‑то грязное. Я вспомнила наш дом в ауле: земляной пол, расшатанная дверь, низкий потолок, тёмные балки, чёрные от копоти. Вспомнила, как мой мальчик за керосиновой лампой писал свои первые сочинения. Всё это вдруг показалось мне мелким, жалким перед её блестящей посудой и ровными стенами.
— Я… я никого к вам не вожу, — выдавила я. — Просто сказала, что люди надеются. Аул у нас маленький, все друг за друга… Я думала…
— Вот именно, — перебила она. — Там у вас маленький мирок. А здесь другая жизнь. Мне нужна тишина и порядок. Я не собираюсь жить, как… — она прикусила губу, но взгляд её говорил больше любых слов.
Сын наконец поднял глаза. В них было что‑то усталое, жалкое, как у человека, который давно смирился.
— Мам, не обижайся, — тихо сказал он. — Просто… тяжело всем помогать. Мы сами только встаём на ноги.
«Мы сами». Как будто у него не было за спиной моей спины, моих ночей без сна, моих ладоней, стертых до крови, чтобы купить ему книжки. Я посмотрела на его пальцы — ухоженные, с короткими ногтями, привыкшие держать не лопату, а ручку. И вдруг поняла: мой аул для него — как старый, стыдный родственник, которого показывают только издалека.
В ту ночь я долго лежала на узком диване в их гостиной. Сквозь щель под дверью пробивался полоской свет из их спальни, доносился шёпот. Я не разбирала слов, только интонацию — упрёк, раздражение. В нос бил запах их дорогого стирального порошка и каких‑то ароматических свечей. Я скучала по нашему дыму, по запаху навоза, по крику петуха за окном.
Утром я встала раньше, собрала свои нехитрые вещи в тот же узелок, с которым приехала. На кухне тихо тикали часы, за окном шуршали по асфальту машины. Я поставила на стол банку с мёдом, связку орехов, кусок сыра.
Марина вошла, уже собранная, в деловой строгой юбке. На её лице не было ни следа вчерашнего раздражения.
— Вы рано, — сказала она ровно.
— Уезжаю, — ответила я. Голос дрогнул, но я быстро взяла себя в руки. — Дел много. Хозяйство не ждёт.
Она чуть заметно пожала плечами.
— Как знаете. Я вызову машину.
Я хотела сказать: «Не надо, я сама». Но поняла, что это ничего не изменит. В коридоре сын суетливо застёгивал на мне пуговицы пальто, поправлял платок, избегая моего взгляда.
— Мам, не обижайся, — повторил он. — Просто Марина другого воспитания, другой среды. Ей тяжело понимать…
Я подняла ладонь.
— Хватит, сынок, — сказала я. — Не мучай себя. Я всё поняла.
Он не понял, что именно я поняла. Что за этим лоском, за ровными стенами и чистым полом спрятано не наше с ним общее счастье, а его желание отрезать прошлое, как отрезают ненужную нитку. Что мой аул для него — тяжёлый чемодан без ручки, который удобнее оставить на обочине.
Когда дверь за мной закрылась, в подъезде пахло всё той же хлоркой. Я спускалась по лестнице, ступенька за ступенькой, и думала: не пущу я никого к ним жить. Ни племянника, ни брата, никого. Не потому что «здесь не проходной двор», а потому что сердце моё — не гостиница, где можно поселить надежду, а потом выставить за дверь.
Автобус, который увозил меня обратно в аул, грохотал, дрожал, но мне было в нём легче дышать. Воздух становился привычнее с каждой верстой. Я знала: дома меня ждут наши запахи, наши звуки, наши люди. И, может быть, когда‑нибудь мой сын приедет ко мне, сядет на пороге, вдохнёт этот дым и поймёт, что от собственного аула не спрячешься ни за какими блестящими стенами. Но это уже будет его выбор, не мой.